Мне шел шестой десяток. На здоровье я пожаловаться не мог, но все же не было никакой уверенности в том, что доживу до конца срока. Я решил обратиться к начальству с просьбой разрешить мне подробно написать в Пушкинский дом Академии наук о результатах своих литературных исследований в Чехословакии. Речь ведь шла о весьма существенных документах - копии неизвестного письма Пушкина к графине Фикельмон и о выдержке из дневника графини, весьма обширной выдержке о дуэли и смерти поэта. Были во взятых у меня в Праге материалах и некоторые другие важные бумаги. Чемодан с моими материалами был отправлен вместе со мной из Праги в Кладно, где я некоторое время находился в тюрьме, но о дальнейшей его судьбе мне ничего не было известно.
Начальник лагеря дал разрешение, и через несколько дней я представил ему обширное, подробно документированное послание в Пушкинский дом. Впоследствии я узнал от тогдашнего заведующего рукописным отделом покойного Николая Васильевича Измайлова, что мое письмо, по существу, целый небольшой доклад, вызвало там чрезвычайный интерес. Это было первое известие о новых неизвестных материалах по Пушкину. Дело было сообщено дирекции Пушкинского дома, Президиуму Академии наук, и оттуда, если не ошибаюсь, непосредственно Министерству государственной безопасности была направлена просьба разыскать важные материалы по Пушкину, принадлежащие заключенному Раевскому.
Просьба Президиума Академии наук министерством была исполнена, и мой чемодан с бумагами в полной неприкосновенности доставили в Пушкинский дом, где сотрудники этого учреждения во главе с Николаем Васильевичем и начали изучение моих материалов. Из них был составлен специальный фонд моего имени, который я впоследствии по возможности пополнял. Это пушкинское дело, ставшее известным в высших инстанциях, оказало благоприятное влияние на мою дальнейшую судьбу. Служебная переписка, которая велась по данному поводу, осталась мне, конечно, неизвестной, но начальник санчасти однажды сказал мне как бы невзначай: "Нам приказано выпустить вас живым и здоровым".
Много позднее, когда у меня отобрали рукопись моего романа "Остров Бугенвиль", я сделал попытку получить ее обратно, используя имя того же Пушкинского дома. Обращаться в данном случае с прямой официальной просьбой к начальнику лагеря было безнадежно. Я избрал другой путь. В это время должна была выйти на свободу сестра-хозяйка санитарной части. Эта молодая женщина всегда относилась ко мне с большой симпатией, и я рассчитывал на ее помощь. Никаких хлопот возлагать на нее я не собирался. Просил только взять у меня письмо, содержание которого она должна была использовать, сочиняя мне ответное послание. Прощаясь со мной, она положила в чулок мою записку. Освобождаемых заключенных обычно не обыскивали, а сестра-хозяйка к тому же пользовалась у начальства очень хорошей репутацией. Через некоторое время мне вручили ее письмо, предварительно, конечно, просмотренное лагерной цензурой. Моя корреспондентка сообщала, что она побывала в Пушкинском доме и рассказала мне о том, что произошло с рукописью романа, который я сочиняю. Там очень заинтересовались этим делом и сказали, что рукопись мне, несомненно, возвратят. Все это была совершеннейшая выдумка, но выдумка, по нашему убеждению, безопасная. Лагерь стеклозавода расследования по этому поводу, конечно, не назначит, опасаясь вмешательства самых высоких инстанций, рукопись мне, может быть, и возвратит. Этого, к сожалению не произошло. Вероятно, в это время рукопись действительно пропала, и все дело ограничилось тем, что начальник лагеря написал бывшему заключенному извинительное письмо.
Свободное копирование
