Мои неофициальные отношения с начальником санчасти постепенно стали близкими. Начиная со второго лета моего пребывания в этом лагере, добрый старик систематически приносил мне яблоки и груши из своего сада, за которым он очень старательно ухаживал. Каждый раз вынимал из портфеля два-три фрукта, не больше, передавал их мне всегда в своем кабинете, когда мы оставались одни. Это была разумная осторожность, иначе соглядатаи, несомненно, поспешили бы донести, что вот капитан медслужбы такой-то якшается с заключенным Раевским. Как это было во времена Пушкина, когда офицеры Отдельного Кавказского корпуса генерала Паскевича подвергались карам за добрые отношения с разжалованными декабристами. Эти яблоки и груши начальника, несомненно, помогли мне уберечься от авитаминоза "С", который порядком меня помучил в предыдущем лагере. Потом он стал снабжать меня книгами из своей, по-видимому, довольно богатой библиотеки. Выбор книг он производил по своему усмотрению, и в этом усмотрении чувствовался деликатный ум хорошего человека. Он предложил мне перечесть "Бесы" Достоевского. Сказал при этом:
- У меня есть еще "Преступление и наказание", но, вероятно, вы предпочтете сначала "Бесов".
- Да, гражданин начальник, это мой любимый роман.
Я говорил правду. Поклонником гениального Достоевского я не был. Сознаюсь в этом откровенно, но "Бесов" в свое время перечитал несколько раз. Надо сказать, что "Бесы" в советское время не переиздавались, по крайней мере раньше, и были включены только в громадное академическое издание. Тот экземпляр, который вынул из своего портфеля начальник - как жаль, что я, несмотря на все усилия, не могу припомнить его имени и отчества - этот экземпляр был издан еще в самом начале столетия, и, вероятно, мой лагерный покровитель прочел его, еще будучи царским фельдшером.
Еще больше, чем роман Достоевского, меня обрадовал том истории философии, если не ошибаюсь, Фалькенберга, отлично переведенный профессором Лосским. Встречаясь с Лосским, я не раз вспоминал то, что мне сказал один из тамошних философов:
- Странно, вид у него малозначительный, похож на мужичка-начетчика, а ведь сейчас, после того, как Анри Бергсон заболел прогрессивным параличом и вышел из строя, этот человек, пожалуй, самый выдающийся философ-идеалист на нашей планете.
Позже я узнал с совершенной достоверностью, что этот мнимый мужичок в действительности прямой потомок одного из французских королевских незаконнорожденных детей чуть ли не X столетия. Это значения не имеет, но все-таки факт любопытный, а любопытные факты я люблю. В Карловом университете он читал по-русски курс философии, но слушателей у Лосского было очень немного. Труден он, очень труден. Даже русские студенты, изучавшие философию, и те говорили о Лосском: "Трудно его слушать. Временами он просто скушен". Действительно, увлекательный собеседник, я это сам имел возможность оценить, он не обладал способностью просто и ясно говорить о трудных предметах. В этой связи я вспоминаю моего гимназического учителя старика Любарского. Он был историк по специальности, но преподавал у нас в гимназии в шестом классе психологию, в седьмом - логику, в восьмом - так называемую философскую пропедевтику, то есть введение в философию. Вот он умел, не скажу просто, но ясно преподносить даже основы очень сложного учения Канта о вещи в себе. Тогда благодаря Любарскому мы впервые познакомились в какой-то мере с Кантом и научились ценить великого философа. Впоследствии в Праге я пытался даже одолеть в подлиннике "Критику чистого разума", но, несмотря на хорошее знание немецкого языка, мне это не удалось. На Канта нужно много времени, а у меня его тогда не было. Игра судьбы: впервые более-менее я серьезно познакомился с Кантом именно в заключении, благодаря курсу Фалькенберга. Немецкий философ уделил своему великому собрату около сотни страниц, прекрасно, повторяю, переведенных Лосским. Все свободное время, а его в лагере, несмотря на очень напряженную работу, у меня все-таки оставалось достаточно, я посвящал многократному перечитыванию страниц Фалькенберга, посвященных Канту, и, в конце концов, мне кажется, в какой-то мере усвоил основные его мысли. Парадокс, конечно. Раньше условия были превосходные для умственной работы, сейчас совершенно неудобные, а все-таки я одолел этот труд.
Свободное копирование
