Доверие моего почтенного начальника - я искренне уважал этого человека - к неофициальному секретарю все более и более упрочивалось. Постепенно я получил деловой доступ ко всем секретным делам. Прочел, в частности, в рабочем порядке его рапорт, в котором говорилось: "Мы не имеем возможности вмешиваться в половую жизнь заключенных". Действительно, принцип такого невмешательства, особенно во время первых двух лет моей работы в этом лагере, соблюдался. Потом, когда женщины из лагеря были удалены и он стал чисто мужским, это произошло, если память не обманывает, в сорок восьмом году, заводская администрация была крайне огорчена. Производительность труда сразу упала процентов на тридцать.
Над своими воспоминаниями я работаю пятый год. Большую часть из них нельзя публиковать в нашем столетии. Ни одно издательство на это пока не решится. Надеюсь, все-таки, что эта огромная работа не пропадет, иначе жаль, очень жаль будет тех тысяч часов, которые я на нее потратил. Магнитофон перевезен на дачу, работать в этой маленькой уютной комнатке удобно. В окно видно море зелени, ярко светит солнце, и вообще здесь хорошо, но сегодня дело что-то не ладится. Не могу сосредоточиться. Закрываю глаза, стараюсь не думать о постороннем, и на экране памяти начинают появляться картины далекого прошлого.
В лагере в поселке стеклозавода близ Краснодона забеременевших уголовниц сразу не освобождали. С полгода они еще продолжали работать на заводе. Хуже было с заключенными КР, но доведенные до конца любовные истории в лагере с ними случались редко. Были женщины, которых арестовали и осудили уже беременными. Им приходилось рожать в лагере. Детишек оставляли там до двухлетнего возраста, а потом отсылали либо к родным, либо в дома младенца, если у заключенных родных не было. Разлука с ребенком, рожденным в заключении, была тяжелой драмой для матери. Вспоминаю трагический случай, когда мать и ребенка в последнюю почти минуту разлучило не тюремное начальство, а смерть. Двухлетнюю девочку, дочь интеллигентной КР-заключенной, должны были отправить домой, но внезапно ребенок тяжело заболел. У девочки развилось крупозное воспаление легких. Мать освободили от работы, поместили с ребенком в отдельную маленькую палату, но надо же было случиться такому несчастью - у молодой женщины внезапно начался тяжелый приступ аппендицита, предположительно гнойного. По инструкции оперировать заключенного можно было только в том случае, если жизни его угрожала опасность. В данном случае сомнений не было. Нужна срочная операция. Молодую женщину перевели в хирургическое отделение, а к девочке приставили для ухода сестру. Эту медсестру, тоже КР-заключенную, я хорошо знал. Она забежала ко мне и попросила с полчаса посидеть с девочкой. Ее никак нельзя было оставить одну, а сестре необходимо было отлучиться. Я вошел в палату, уселся у кроватки. Девочку держали в полусидячем положении. Так ей было немного легче дышать. Ребенок был уже без сознания, со стекленеющими глазами. Жалко было на него смотреть. Но внезапно мне пришла мысль о том, что я сочиняю в это время роман, в котором белая русская девушка, талантливый энтомолог, попавшая вместе с отцом на далекий тихоокеанский остров, должна была лишиться своего ребенка. Видите, читатели, я уже настолько привык к советской терминологии, что без дальнейших объяснений заговорил о девушке, у которой был ребенок! Терминологический абсурд, и помню, в одной заграничной русской книге автору пришлось объяснить его в примечании. А мне этого делать не приходится. Советский читатель, наверное, придет в недоумение от другого: как это в заключении я мог писать роман? Действительно писал, но об этом романе и его судьбе я расскажу позже. Итак, я решил, что, наблюдая за умиравшей в лагерной палате девочкой, я запасаюсь новыми впечатлениями. Много я уже видел смертей, а смерть ребенка не видел еще никогда. Тяжелое, грустное зрелище.
Что же было дальше? Мать оперировали. У нее действительно оказался гнойный аппендицит, но она выздоровела. На похоронах девочки ей присутствовать, конечно, не удалось.
Свободное копирование
