Восстание большевиков - 14

Мы выстроились в ряд, и, как только вагон остановился, словно клин взлетел по его ступеням с доблестным полков­ником в качестве его вершины. Он бранился, увещевал, шу­тил и извинялся, пробиваясь вперед и увлекая за собой на­ших дюжих носильщиков и меня. Муж и Иван замыкали шествие. Нам сопутствовал полный успех главным образом благодаря нашим энергичным действиям, а также потому, что в московском экспрессе было немного больше места, чем в прошлом поезде, и в коридоре находилось человек двена­дцать—двадцать. Меня даже удалось усадить на свободное место в купе между очень толстым и раздражительным муж­чиной и опрятным симпатичным офицером. Рядом с ним с несчастным видом сидела застенчивая молодая женщина с прекрасными черными глазами и большими бирюзовыми серьгами, в помятом шелковом нарядном платье.

Я сбросила свою накидку и меха, свернула их в узел, что­бы использовать вместо подушки, и со вздохом облегчения села. Здесь было достаточно места, чистые спутники и све­жий воздух и только двенадцать часов пути! В довершение удачи Давидке удалось погрузить наши сундуки на другой поезд, более медленный, но идущий впереди нас. Самая тя­желая часть пути, безусловно, осталась позади, и хотя мы были сейчас рассеяны по вагону и я не имела ни малейшего представления, что случилось с нашими чемоданами и кор­зиной для провизии, но надеялась, что Елена позаботится о них должным образом, а сама предалась наслаждению.

Мой толстый сосед хранил молчание, явно недовольный чрезмерно большим числом попутчиков; хотя он занимал луч­шее место около окна и подложил за спину две красные бар­хатные вагонные подушки, в то время как ни у офицера, ни у меня не было ни одной. Когда я вошла в купе, он запроте­стовал и заявил, что свободных мест нет, но, не обращая на него внимания, я, не проронив ни слова, села. Теперь он ер­зал и двигал большую картонную коробку, в которой, по-ви­димому, лежал его лучший костюм. Она стояла между нами.

—      Очень много народа, — заметил он.

Я тотчас же взяла коробку и молча положила ее на гру­ду багажа, стоявшего передо мной.

— Это моя коробка, — сказал он.

— Я так и думала. Но она очень большая, и мне неудоб­но, а теперь и вы сказали, что вам тоже неудобно. Потом мы снимем ее и поставим на место.

Я опять откинулась на спинку, расположилась поудоб­нее и снова присоединилась к разговору с соседом слева.

Муж принес мне почитать французскую газету, содер­жавшую последние телеграммы с фронта.

—      Когда вы закончите газету, мадам, не позволите ли мне взглянуть? — неожиданно застенчиво спросил сосед.

Триумфально захватив место и убрав его коробку, я по­чувствовала, что могу ему это позволить, так что, дочитав газету, передала ее ему с самой любезной улыбкой и спро­сила:

— Вы читаете по-французски? Она на французском языке.

— Да, мадам, я довольно свободно читаю.

Я почувствовала себя очень усталой; увидев, как я по­правляю за спиной накидку, толстяк, явно желая заслужить прощение, предложил:

—      Не возьмете ли одну из подушек? У меня их две.

Я взяла ее и испытала блаженство. Я немного поспала, а когда проснулась, обнаружила, что мой раздражительный со­сед совершенно переменился и стал значительно сердечнее.

— Могу я проявить нескромность, мадам, и поинтересо­ваться, кто вы по национальности? — спросил он. — Вы говорите о России доброжелательно и с любовью даже в эти черные дни, хотя вы явно не русская. Вы читаете по-фран­цузски, но вы не француженка, ибо лишены ажитации, при­сущей латинянкам. Вы говорите по-английски, но я уверен, что вы не британка, поскольку вы более живая и общитель­ная, чем англичане, и я уже давно размышляю, кто же вы?

Я рассмеялась и ответила:

—      Я подданная России. Мой муж и дети русские, сама же я родилась в Америке.

Мне всегда нравились странные типы, а толстяк стал теперь очаровательным. Он покинул нас в тот же вечер, но перед тем как сойти, позвал Михаила, чтобы тот занял его место и унаследовал его подушку на ночь.