Но это еще не все, что нам предстояло пережить. После часового ожидания нас прицепили к локомотиву и отбуксировали на станцию, где новая волна людей, казавшихся обезумевшими, попыталась взять поезд штурмом. Набившись, как сардины в бочку, мы чувствовали себя в безопасности, надеясь, что наше купе никого не соблазнит, и сидели спокойно, прислушиваясь к происходящему. Полковник рассмеялся. «Страшнее, чем шум сражения. Это дикие звери, не люди», — заметил он.
Новая волна ринулась в коридор, и крыша над нами заскрипела. Лица приникали к нашему окну, глаза всматривались, и их обладатели тотчас же оценивали обстановку; затем появлялись новые лица. В дверь забарабанили, и Иван тотчас же открыл ее. «Двое наверху, трое внизу, один на полу, к тому же много багажа». И незваные гости прошли мимо. Теперь коридор был настолько заполнен, что никто уже не мог сесть, за исключением нескольких человек, вошедших раньше и взгромоздившихся на свои чемоданы. Полковник выглянул и сообщил, что туалетная комната занята солдатами и что нам, возможно, не удастся добраться до нее во время поездки, потому что не хватит целой жизни, чтобы преодолеть такое расстояние. Двух раненых офицеров подняли над головами толпы. До нас доносились слова «раненые офицеры», и каким-то образом, передавая с рук на руки, их занесли в вагон. Прежде чем они добрались до нас, двое милосердных людей уступили им свои места. Уверена, что только русские могли совершить революцию таким противоречивым образом.
Было жарко, душно и ужасно неудобно, из коридора доносилось невыносимое зловоние. Мои спутники убедили меня, что будет лучше, если мы, невзирая на ноябрьский холод, оставим окна открытыми. Только это нас и спасло. Ночью мы спали, сидя на жесткой незастеленной постели. Не было ни подушек, ни постельного белья, давным-давно украденного. Мы не могли побыть наедине с собой, не могли распаковать вещи. Было невозможно передвигаться или меняться местами, а также невозможно было вытянуться. Наверху лежали две женщины, но они не могли сесть — не было места, и там было жарче, чем внизу. Полковник и Кантакузин отважились снять ботинки. Иван лег, свернувшись калачиком, и во тьме было невозможно понять, как ему удается занимать так мало места. Я узнала, что он татарин-магометанин, преданный своему хозяину и готовый угодить и услужить нам.
В купе было очень холодно и темно, освещалось оно только лунным светом, проникавшим через мое окно. Полковник спокойно и уютно похрапывал. Муж стонал во сне, видимо, сказывалась боль от ран и нервное напряжение. Обе женщины на верхней полке лежали тихо, и над всем вагоном тяжело нависла дремота.
Я заснула перед рассветом, но ненадолго. Я была слишком избалована и не могла отдохнуть в такой тесноте. Но мое наконец-то исполнившееся желание осуществить эту поездку и скрытые резервы сил помогали мне выносить неудобства.
Свободное копирование
