Дневники - 62

1865 г.

   5 января. Место и значение личности в истории. Декан[1] отдает ей должное место. Личность воплощает идеи, стремления, предчувствия, гадания, смутные сны и мечты в живое дело — вот ее роль, которая никак не может принадлежать обществу. Общество носит в себе, в своей утробе зародыши, органические ячейки идей и стремлений. Оплодотворяет эти зародыши личность. Она играет роль детородного члена мужчины. Ее роль деятельного служения; роль общества — пассивная, женская. Личность поэтому обладает творчеством. Из разбросанных, разрозненных, носящихся атомов идей, мыслей, стремлений она создает как художник, цельное, органически воспроизведенное или слово — т. е. систему идей, верований, или дело, т. е. порядок, строй, архитектонику, конструкцию жизни, т. е. поступков, а, следовательно, чувств и мыслей.

   Личность есть художник, великий в общий делах, в истории, малый в своих домашних делах. Каждый из нас есть художник, творец своей жизни. Творить из ничего нельзя. Ясно, что каждый из нас в этом отношении зависит от среды, которая дает средства, силы и тем обусловливает склад и строй сотворенного, т. е. самой личности, ее жизни. Каждая биография есть история такого творчества, т. е. того, как человек делает сам себя, высекает из мрамора обстоятельств и среды свой индивидуальный образ. Каков материал, такова и крепость статуи или относительная ее красота, худоба и т. п.

   Жизнь есть ежеминутное творчество, нескончаемое.

   Ренан[2] справедлив, говоря, что лучший истолкователь текстов, фактов — есть вкус или по-нашему чутье.

   История вообще не имеет точных фактов, как цифры математики. Что два рассказа об одном и том же случае всегда разнятся между собою иногда очень значительно. Из чего следует, что факты, хотя верны в основе, но не верны в живой оболочке, а остовы, цифры годны для математики, а не для истории, где выводится на сцену жизнь, а не отвлечение. Что же делать. Он говорит, что необходимо вносить в рассказ краски, вместо голого изложении одного лишь остова фактов. Иначе, значило бы уничтожить историю. Голая истина — что по повелению Пилата и настоянию священников он был предан смерти. Это был бы другой род неточности, гораздо худший, нежели та, которой подвергает допущение представляемых текстами подробностей.

   Конечно, эти подробности буквально не истинны, но они дышат истиною высшей. Они истиннее голой правды в том смысле, что они эту правду делают выразительною, животворною и возносят на высоту идеи. Факт — отвлечение, он глуп и туп. Это цифра. В истории он должен иметь плоть. Должен получить живой образ, живое тело, т. е. истину жизни. Факт есть математическая точка, линия, истина отвлеченная, которую необходимо облечь в истину плотскую, дать ей живое тело. Как это делать, когда нет материалов, подробностей, столько же верных, как факт события или данного случая. Здесь единственное орудие, посредством которого историк становится творцом, художником. Это чутье историческое. Разумеется, оно должно быть развито правильно. Ренан. При такой попытке вызвать вновь к жизни высокие души происшедшего, необходимо предоставить писателю некоторую долю творчества. Великая жизнь есть органическое целое, которое нельзя произвести простым окучиванием мелких фактов. Одно глубокое чувство должно проникать все творения и дать ему единство. Инстинкт художника (чутье) есть самый лучший в этом случае руководитель. Верный такт какого-нибудь Гете имел бы здесь достойное применение. Существенное условие художнических произведений состоит в создании живой системы, в которой бы все части между собою роднилось и одна другую предполагали. В историях подобного рода великим признаком верного постижения истины может служить степень стройности сложения текстов так, чтобы выходил из них рассказ логичный, правдоподобный и без всяких несообразностей.

   Глубокое познание законов жизни внутренней, законов развития органического и изменения оттенков должны руководить на каждом шагу. Здесь не в том дело, чтобы привести вещественное обстоятельство во всей точности, так, как оно произошло, ибо этого проверить невозможно, а в том, чтобы уловить душу всей истории, постигнуть ее настоящий смысл. Другими словами, задача состоит не в мелком определении малейших подробностей, а в верности общего понимания, в истине красок. Каждая черта текста, основанная на мелких правилах классического повествования, требует осторожности, ибо факт о котором повествуется, был жив, натурален, строен. Если не удается сделать его таким в рассказе, то, конечно, оттого, что он понят не верно.

   Представим себе, что, возобновляя Минерву Фидия[3] по текстам, сумели б мы произвести в целом нечто сухое, принужденное, искусственное; какое же из этого выходит заключение? Одно, что лучший истолкователь текстов есть вкус (чутье), что надобно их сравнивать и пригонять понемногу до тех пор, покамест они между собою сблизятся и образуют одно целое, в котором бы все данные были счастливо слиты... Это понимание живого организма мы не обинуясь приняли за руководство в общем настроении нашего рассказа.

   Но это понимание, это чутье, есть непосредственный признак таланта или им может обладать всякий компилятор?

   Есть разряд ученых, которые предпочитают готовые факты, хотя и не могут сами отделаться от требования, высказанного здесь Ренаном. Например, Соловьев,— местами груда фактов тупых, глупых, ничего не говорящих, а местами все-таки становится на эту точку и чутьем угадывает лежащую в них истину.

   Отношение буквальной истины, цифры к истине живой, к плоти.

   Иисус даже повредил впоследствии чистоте своего учения, ибо всякая идея для успеха в мире должна принести свои жертвы, и из борьбы на жизнь и смерть ничто не выйдет незапятнанным... Добро сознать — еще не значит все — надобно уметь пустить его с успехом в люди, а для этого требуются пути не безусловно чистые...

   В нравоучении, как и в искусстве, сказать — ничего не значит, сделать — значит все.

   В нравственности истина важна, когда она перешла в область чувства, сделалась ощутительною, живою, а всю свою цену получить она может только тогда, когда осуществится в мире под видом факта.

   В этом оправдании того хода дел, по которому всякая чистая возвышенная идея, как только вводится в жизнь, воплощается, несет с собою всю грязь века и поколения. Она идет в люди, следовательно, в грязь, и должна быть загрязнена и опорочена их руками, разумеется, только в своем костюме, в формах своего проявления. Это золотая монета, которая берется грязными смрадными руками, теряет свой первоначальный блеск, даже стирается лик, но сущность остается — золото остается золотом.

   Практика жизни всегда обставит воплощение идеи в бесчестных, порочных и грязных формах. Но погибает ли чистота идеи. Например, Петрова реформа. Московское единодержавие.