Заседание Совнаркома - 3

* * *

 Я жду в приемной Совнаркома, пока на Совнаркоме обсуждаются другие, не касающиеся меня вопросы. Наконец входит Флоринский с папкой бумаг: "Идите, сейчас наш вопрос будет обсуждаться". За столом наркомы, вокруг них на стульях возле своего шефа помощники и спецы. Много незнакомых, новых лиц. Председательствует Рыков, справа Чичерин, за ним Литвинов, напротив них Красин. Я сажусь рядом с Флоринским.

 Общую, вводную часть текста не читают, решено обсудить только спорные пункты, чтобы уже окончательно утвержденный текст передать в комиссию по торгдоговору. Пункт об Олесуннской концессии вызывает возражения председателя Архангельского совета, которого поддерживает Красин. Им отвечает очень красноречиво и убедительно Чичерин, аргумент — важность признания нашей морской зоны фактом признания концессии и проч.

 Я не слушаю, меня тревожит, что Сталина нет.

 Рыков суммирует прения, ясно, что аргументация Чичерина побелила, и Олесуннская концессия по убою тюленей остается в договоре. Но тут я вспоминаю: в тексте не сказано о сроке, с какого разрешается убой. И я прошу слова до голосования.

 В этот момент из задней двери залы появляется Сталин. Его присутствие меня воодушевляет, и я горячо, почти по-митинговому доказываю, что нельзя давать разрешение на убой тюленей до 15 марта, иначе с гибелью маток гибнет и приплод, а это ведет к полному истреблению стада: "Мы должны сохранить наших беломорских тюленей для себя. В договор надо внести точное указание срока, с какого мы допускаем охоту".

 За спиной слышу шутливое замечание: "Коллонтай перешла теперь на охрану материнства и младенчества тюленей". И голос этот Сталина. Все смеются. Мое предложение принимается единодушно.

 Переходят к пункту о навигации. Сталин не садится к столу, а покуривая и глядя куда-то вдаль, ходит легкими, неслышными шагами взад и вперед по комнате. По пункту о навигации выступает Красин. Доводы его веские и обоснованные. Но за ним берут слово Чичерин, а затем и Литвинов, их постановка вопроса в другой плоскости. Литвинов напоминает, что норвежцы опоздали с признанием, что им не следует давать невыгодных для Советского Союза поблажек. Вопрос же об экстерриториальности они уже, по существу, нам обещали, и если они будут артачиться, мы просто затянем переговоры.

 Сталин выслушивает разгоревшуюся дискуссию Красина и Чичерина. Меня тревожит, что дискуссия затягивается, а Сталин ходит и покуривает, будто и не слушает. Но когда председатель собирается голосовать. Сталин останавливает его рукой: "Лайте и мне слово",

 Сталин строит свое возражение наркоминдельцам на новом соображении. "Включение в торговый договор вопроса навигации включая большой каботаж, практического значения не имеет. Норвежцы должны всегда обращаться за разрешением, если пожелают открыть новую линию между своими и нашими портами Разрешение большого каботажа имеет чисто формально-декларативный характер. Не захотим, не дадим им разрешения ни на какой каботаж и особенно в тихоокеанские воды. А что касается представительства Англии, то я не вижу основания почему Наркоминдел так заботится о соблюдении ее престижа. Что получит Англия, покажет время и как она себя поведет. А если мы приравняем ее морские привилегии к норвежским, это дело советских интересов, и нечего приплетать здесь англичан". Сталин резюмировал, что "если торговый договор с норвежцами нам выгоден и дает то, чего мы еще не имеем от других государств, пусть себе получат каботаж как компенсацию".

 Предложение Сталина принято, и обсуждение торгового договора закончено.

 Когда я подхожу к выходу, Сталин стоит у двери. "Ну что, довольны вы постановлением? — бросает он вполголоса, не переставая курить и чуть улыбаясь. Отвечаю: "Еще бы, это благодаря вам, горячее спасибо". И я, не дождавшись лифта, бегу по лестнице.

 И сейчас еще волнуюсь, вспоминая все пережитое в этот день {15 декабря 1925 г. тов. Литвинов подписал в Москве с норвежским посланником Урби договор о торговом мореплавании между СССР и Норвегией (см. Внешняя политика СССР, т. III). Ратификация этого договора имела место в Осло в 1926 г. весной. Ратифицированный договор скреплен подписью моей и премьера Мовинкеля. Таким образом, постановление Совнаркома вошло в жизнь и действует и сейчас. Переговоры по торгово-навигационному договору длились почти полтора года, но зато они обеспечивали экстерриториальность торгпредства и являлись признанием факта, что наша торговля носит совершенно иной характер, чем в капиталистических странах, и торгпредство есть представительство государственной монополии внешней торговли. — Прим. 1948 г.}.