6 ноября.
Нет, и думать нечего провести наш праздник в совколонии. А я так спешила, думая отпраздновать 7 ноября первым официальным приемом в полпредстве.
Мне еще нехорошо, это последствие моей болезни в 1920 году (тиф и почки). Да и замоталась я в Москве. Дело в том, что Чичерин и слышать не хочет о том, чтобы дать Норвегии "большой каботаж". Когда Наркоминдел это намечал в ноябре—декабре прошлого года, не было еще речи о переговорах с Англией. Сейчас это самый актуальный и серьезный вопрос. Надо дать норвежцам меньше, чтобы было что предложить Великобритании в пункте о морской навигации как компенсации за другие их уступки. Литвинов расходится во многом с Чичериным, но в этот раз с ним солидарен.
Красин считает, что так как норвежцы готовы принять все наши требования, обеспечивающие за торгпредством права госучреждения и экстерриториальности, нам важно провести именно теперь перед переговорами с Англией такого рода торговый договор. "За это стоит им уплатить каботажем". Но с рядом других пунктов договора Красин не согласен (например, концессия на убой тюленей). Красин поддерживает Архангельский совет, и архангельцы прислали сюда целую делегацию. Но Чичерин крепко стоит за эту концессию, Госторг протестует по поводу пункта о поморах и т. д.
К кому только не ходила разъяснять, что значение заключения постоянного торгдоговора до Англии в интересах наших не только в Норвегии, но и в мировой политике. Но все в Москве так заняты внутренними делами — государственными и партийными, что дела маленькой страны Норвегии мало кого трогают. Но я настойчиво долбила свое: надо заключить торгдоговор и закрепить за Союзом признание, что торгпредство официальное госпредставительство с дипломатическими прерогативами. За это можно дать норвежцам уступку по навигации.
Однако дни шли за днями, я проводила их по коридорам и приемным в наркоматах и хозучреждениях. А толку все нет. Москвы и друзей почти не видела. Одна забота на душе: добиться двух пунктов, или контрпунктов, как шутит Боди.
В Наркоминделе мне сообщают: последняя редакция текста торгового договора завтра будет рассматриваться для окончательного принятия текста переговоров в Совнаркоме в час дня. Мне велено явиться. Я к Флоринскому как завотделом скандинавских стран: "Как насчет важнейшего пункта о навигации?".
Ответ: Чичерин и Литвинов остаются при своем мнении. При голосовании этого пункта, — добавляет Флоринский, — будет иметь большое значение голос председателя.
— А он в курсе вопроса?
— Едва ли. Вопрос ведь согласовывается между двумя ведомствами.
Я намерена еще раз поговорить с Чичериным и Литвиновым, но Флоринский считает это бесцельным. Тогда я дозваниваюсь к председателю Совнаркома Рыкову. Он назначает мне время в тот же день. Но разве это то же, что поговорить с Лениным?
Председатель Совнаркома внимателен, но его все время перебивают телефонные звонки и секретари со спешными бумагами. Чувствую, что мое дело до него просто не дошло, хотя он и обещает при прощании ознакомиться с ним еще раз и отнестись с особым вниманием на заседании Совнаркома.
Я ухожу с разбитыми надеждами. Куда кинуться? В приемной председателя кремлевский телефон, и я звоню товарищу Сталину, прошу повидать его обязательно завтра по государственно важному делу до заседания Совнаркома. Назначает мне десять часов утра в Кремле.
В назначенный час я вхожу в частную квартиру Сталина {Единственный раз, что я была в Кремле, в его частной квартире. — Прим. 1948 г.}. Принимает меня товарищ Сталин в небольшой, просто обставленной комнате, он у письменного стола.
— Кто вас обидел, Литвинов или Чичерин? — первый шутливый его вопрос.
— Оба, товарищ Сталин, — мой ответ.
— Это уже хуже, расскажите в чем дело, — уже серьезно добавляет товарищ Сталин.
Я сажусь против него и стараюсь кратко, но четко изложить наше дело, почему нам важно подписание торгдоговора, как мы добились от норвежцев экстерриториальности, и что норвежцы без "большого каботажа" не подпишут договор, но Наркоминдел из-за предстоящих переговоров с Англией не хочет дать норвежцам права большого каботажа.
Сталин: Красин, говорите вы, не против этого?
— Ни за и не против, но готов дать этот пункт за получение экстерриториальности.
"Большой каботаж", — говорит Сталин и берет трубку телефона. Слышу, что он вызывает срочно какого-то товарища. "Ну да, по навигации", — слышу я.
Я прошу товарища Сталина воздействовать на Наркоминдел или еще лучше прийти на заседание Совнаркома. Он ничего не обещает, но желает успехов. "Значит, консерваторов вы все же свалили", — как будто что-то вспомнив, добавляет он. И когда я уже в дверях, бросает: "В Совнаркоме все равно должен быть сегодня".
Свободное копирование
