Наше возвращение в Москву не принесло нам никакой радости. Дома моя жена Наташа рассказала мне о неприятности, случившейся с ней на работе (она работала в Институте космической медицины). По случаю оккупации Чехословакии руководство института проводило собрание, на котором требовалось принять одобряющую резолюцию. Голосование, естественно, проводилось открыто путем поднятия рук, и Наташа, решив выразить свое несогласие, проголосовала против. Аргументация была простая: у нас много друзей словаков и чехов, которые кроме симпатии к Советскому Союзу никогда не проявляли никакой контрреволюционности. Разразился скандал, утрясать который пришлось с участием Наташиных родителей, давно зарекомендовавших себя бескомпромиссными сторонниками советской власти.
В институте ИЭМ им. Н.Ф. Гамалеи такое же собрание, проведенное в наше отсутствие, одобрило подавление Пражской весны без возражений. Многие ученые во всем мире по-разному пытались выразить свой протест против действий советских властей. Нередко в институт приходили письма с оттисками научных статей и листовками, призывающими нас быть солидарными с учеными Чехословакии. Авторы этих писем представить себе не могли, что вся частная переписка советских коллег подвергается строжайшему контролю сотрудниками КГБ, которых в каждом учреждении находилось в предостаточном количестве.
Всю нашу корреспонденцию перлюстрировали в иностранном отделе. Глава отдела А.Эльсон даже не пытался маскировать свою сомнительную деятельность. Он вскрывал письма, прочитывал, регистрировал их в своем кондуите, и только после этого письмо попадало в руки адресата. В одном из конвертов, адресованном Борису Бронзу., сотруднику отдела иммунологии рака, оказалось приглашение чехословацкого коллеги принять участие в международном симпозиуме, проводимом в Праге. Было известно, что этот чех высказывал осуждение советской оккупации, и поэтому контакты с ним чекисты считали нежелательными. Борис был беспартийным, и все шишки посыпались на парторга отдела А. И. Гусева. На специальном заседании партийного бюро бедного Гусева, как только не третировали! Избиение закончилось партийным взысканием, но, к счастью, не увольнением из института. Здесь я впервые увидел Барояна не как благодетеля институтской науки и талантливого организатора. Среди нас присутствовал полковник Госбезопасности, который смотрел на все происходящее глазами той секретной службы, где он состоял со сталинских времен. Здесь Бароян раскрылся в своей двуликости, мастерски сочетавшей в себе взаимоисключающие начала добра и зла, здравого смысла и преднамеренной лжи, человеческого обаяния и звериной злобы.
Когда Бароян пришел в институт, во главе исследований по иммунологии рака стоял Л.А. Зильбер. Этот талантливый человек был одним из ведущих ученых в этой области в мире, а его вирусогенетическая теория возникновения раковых опухолей имела большое количество последователей, как в стране, так и за рубежом. Тем не менее, у нового директора не сложились добрые отношения с этим выдающимся ученым, что драматическим образом сказалось и на судьбе всего коллектива сотрудников. В 1965 году Л.А. Зильбер умер от инфаркта, а приемником и продолжателем его работ стал Г.И. Абелев, одаренный ученик, закончивший МГУ им. Ломоносова по специальности биохимия и в течение многих лет плодотворно работавший по иммунохимии рака. С его участием был создан первый в мире препарат, позволяющий диагностировать рак печени.
Одно время Бароян активно способствовал развитию иммунологического направления в институте и даже предложил создать "Клуб иммунологов", который пользовался большой популярностью, особенно среди молодых московских ученых. Большое внимание он уделял также и работам, выполненным под руководством Абелева, продвигая их на широкую международную арену. Но вдруг началась полоса отъездов в Израиль, которая перевернула позицию директора с ног на голову. От Абелева и других ведущих иммунологов института, евреев по национальности, он потребовал общественного осуждения случаев отъезда сотрудников института. И когда это требование не было выполнено, Бароян перешел в наступление. Отделу, который возглавлял Абелев, припомнили дело Б. Бронза, принявшего приглашение от чехословацкого коллеги, протестовавшего против советской оккупации. Инкриминировали Абелеву нежелание осудить профессора А. Е. Гурвича за подписанное им письмо в защиту диссидентов А. Гинсбурга и Ю. Галанскова. Научные интересы оказались отброшенными в сторону, и на арене снова появился чекист со знакомым звериным оскалом. Немилость директора распространилась не только на Абелева, но и на весь отдел в целом. Руководство института находило повод, чтобы подозревать сотрудников отдела в политической неблагонадежности, выражало недовольство тем, что среди них было довольно много евреев и мало членов партии. В конце концов, дирекция объявила конкурс на замещение всех должностей в отделе с тем, чтобы избавиться от строптивых сотрудников. И тут Г.И. Абелев проявил неожиданные бойцовские качества и потребовал от руководства Академии перевести весь отдел иммунологии рака в Институт онкологии, где директором был академик Н.Н. Блохин. Решение принималось мучительно и медленно, но незадолго до ухода Барояна на пенсию перевод состоялся. С уходом отдела ИЭМ им. Н.Ф. Гамалеи много потерял. Рассыпался уникальный научный центр иммунологических исследований. Кроме того, институт лишился большой группы высоко квалифицированных специалистов, на подготовку которых ушло не одно десятилетие, и которые были готовы продолжать плодотворно работать. Действительно, среди сотрудников института стало меньше евреев. Но какое это имело отношение к науке, которая была и останется по своей сути интернациональной?
Вскоре после назначения Барояна директором в институте появилась чета латиноамериканских ученых Ольга и Сенбастьян-Боэта Энрикесы Они эмигрировали из Бразилии во время очередного политического переворота. Биохимики по образованию, Энрикесы намеревались развивать молекулярно-биологические исследования на модели бактериальных токсинов. Специально для них была создана лаборатория, разместившаяся в новом только что построенном корпусе "Б". Бароян всячески опекал этих людей, однако, проработав три года, они так и не смогли адаптироваться к институтским порядкам и привыкнуть к советскому образу жизни. После их отъезда помещение лаборатории освободилось, и Бароян передал его моей группе, поскольку оно было приспособлено к проведению биохимических работ. Я чувствовал себя счастливчиком, хотя свалившееся на меня благо никак не способствовало улучшению отношения ко мне внутри института. Количество недоброжелателей увеличилось, а число научных единомышленников не прибавилось.
Свободное копирование
