К этому времени мои научные интересы достаточно определились, и я сформулировал для себя направление, целью которого стало изучение молекулярной природы патогенности бактерий. Теоретические основы этого феномена никто не разрабатывал, но экспериментальные подходы уже стали обнаруживаться в зарубежной литературе. Одним из первых объектов для такого изучения был избран давно открытый дифтерийный токсин. Еще в начале века французский микробиолог Гастон Рамон (Gaston Ramon) сконструировал на основе токсина препарат, с помощью которого удалось решить такую важнейшую практическую проблему, как вакцинация детей против дифтерии. С возникновением молекулрно-биологической методологии пришло время объяснить генетическое происхождение этой токсической макромолекулы, исследовать её молекулярную структуру и связанную с ней биологическую функцию. Замечательные работы на молекуле этого токсина были проведены группой американских исследователей (Collier, Cole, Gill, Pappenheimer, Uchida и др.). Своей новизной и необычностью они буквально потрясли весь микробиологический мир. Из этих работ мы узнали, как ген, контролирующий продукцию токсина, попал в бактериальную клетку, каким путем активировался нетоксический предшественник, превращаясь в истинный токсин, как токсическая молекула поражала клетку-мишень в организме человека. Наконец, нам стали известны молекулярные механизмы проникновения токсина в чувствительную клетку. Целая феерия событий, происходящих на молекулярном уровне, открылась пред взорами ученых, стремящихся понять тайны поражающего действия токсинов, вырабатываемых патогенными микроорганизмами.
Сходные структурно-функциональные исследования проводились и в лаборатории Бирмингемского университета в Англии. Разрабатывал это направление д-р Гарри Смит (Hurry Smith), который впервые охарактеризовал химическую природу и функциональные свойства капсульного вещества сибиреязвенного микроба, а также обнаружил летальную активность у экзотоксина, вырабатываемого этим возбудителем. Хотя он и не занимался непосредственно биологией патогенности, концептуально его работы были направлены на создание экспериментального базиса, необходимого для понимания этого феномена. Мне казалось, он был единственным человеком в мире, с кем я мог бы найти общий язык в обсуждении интересующих меня проблем. Я подал заявку на поездку в его лабораторию и удивился, когда узнал, что ее включили в план научного обмена специалистами, заключенного между Академией Медицинских Наук и Британским Советом по сотрудничеству (British Council).
Существовала еще одна причина, почему я очень хотел встретиться с Гарри Смитом. Она заключалась в том, что он занимался сибирской язвой. За время работы над химической вакциной я настолько полюбил этот микроб, что любой, кто занимался его изучением, казался мне, чуть ли не родственником. В шутку я говорил, что сибирская язва стала моей первой любовью, привязанность к которой я пронес через всю жизнь.
В начале 1972 г. я отправился в Англию, сначала в Лондон, а затем в Бирмингем. Был конец февраля, в Москве лежал грязно-серый снег, а в кампусе Бирмингемского университета цвели весенние цветы, крокусы, нарциссы, примулы, тюльпаны. Контраст был удивительным и не только в окружающей природе, но и в том, как приветливо меня встретили в лаборатории Гарри Смита. Меня познакомили с научной тематикой, над которой работала лаборатория, много времени мы проводили в беседах со Смитом о том, какой функциональный смысл заложен в феномене патогенности вообще и применительно к отдельным возбудителям в частности. Гарри Смит был значительно старше меня и имел за плечами большой опыт исследовательской работы, но разница в возрасте не мешала нашему общению, т.к. с самого начала была вынесена за рамки нашего делового контакта. Смит планировал провести у себя в лаборатории конференцию по проблеме патогенности и пригласил меня принять участие в ее работе. Однако при отъезде из Москвы меня предупредили, что мое пребывание в Англии должно строго укладываться в научную программу, утвержденную в Академии. На участие в каких-либо мероприятиях, не вошедших в программу, я обязан был получить специальное разрешение. Вернувшись в Москву, я сделал попытку такое разрешение получить, но мне отказали. А программа конференции содержала много интересного для меня и, несомненно, была бы полезной для развития избранного мной научного направления. В конце моего пребывания Г. Смит предложил сотрудничество в области изучения некоторых токсинов, но в институте эту идею не поддержали. В следующий раз мы увиделись с Г.Смитом через несколько лет в Винчестере на конференции по вакцинам. Он приехал туда со своей женой, встретившись с которой мы вспомнили о моем первом визите в их дом. Я тогда подарил ей в качестве сувенира хлебную доску, расписанную петухами. Она сказала, что доска сохранилась до сих пор и демонстрируется друзьям как образец русской народной живописи. С Гарри Смитом мы поддерживали переписку и обменивались поздравления к Рождеству и Новому году до тех пор, пока я не уехал из Москвы. Будучи в Америке, я несколько раз получал приветственные послания от Смита, которые он предавал с моими коллегами, встречавшимися с ним в Европе на разного рода научных сборищах.
Свободное копирование
