Порт — на Васильевском, рядом с моим домом. Морской вокзал почти пуст, пограничников и таможенников больше, чем пассажиров. Злая таможенница, со скрещенными кадуцеями на зеленых петлицах, внимательно рассмотрела содержимое моего полупустого чемодана, с подозрением взглянула на пачки печенья «К чаю». Затем чемодан взял матрос и определил меня в старомодную, с красным плюшем, полированным деревом и латунью, каюту. Уборная с душем располагалась между двух кают с мудреным засовом на обе противоположные двери.
На теплоходе уже была заграница.
«16 июля 1972 г. Печальная, уже не очень белая ночь, над причалом запах „западного“ сладкого табака и горько-приторных духов, буксиры, сияющий „Лермонтов“, канал в кустистых „берегах“, спокойный, словно бы я привык к „общению с иностранцами“, разговор с английской парой о пароходе „Шота Руставели“.
Чай с бисквитами, мерцающие бакены, Кронштадт с собором, мачтами, весь в мигающих синих огнях. (Узнал — зеленые мерцающие бакены ставятся на месте, где погибло судно.)»
Это запись из блокнотика ценой в семь копеек, сделанная на борту теплохода «Надежда Крупская».
Завершилась маленькая эпоха — более полугода унижений, страхов и истерических надежд. Поверить, что я действительно плыву в Париж на целый месяц, я не мог.
Свободное копирование
