Апрельским вечером пришла открытка из ОВИРа: «Прошу позвонить по вопросу получения документов тов. Петровой». «По вопросу» — это ведь еще не разрешение! Была пятница. Суббота и воскресенье прошли в безумии. Что называется, «надежда сменялась отчаянием». С утра в понедельник я стал звонить. Будничный дамский голос сообщил: можно приехать за паспортом.
День был туманно-счастливый. Мы с мамой наведались в кассы железной дороги (они помещались почему-то в гостинице «Ленинград»), потом в Балтийское пароходство на улице Герцена. Дядюшка предлагал мне прислать билет на «Air France», но для полной развратной роскоши я решил плыть на теплоходе. Тем более билет в Гавр и обратно в отдельной каюте стоил не более доцентской зарплаты. Как все было просто тогда с билетами, с визами!
Для тех, кого пускали свои.
Паспорт выдавали только на время поездки под залог обычного. Сейчас мало кто помнит главную его графу: «Разрешен выезд в… на срок… суток». Та самая «выездная виза», которую могли не дать. Надо было уехать именно на указанный срок. Приехать раньше — пришлось бы объясняться и возвращать обмененную на неиспользованные дни валюту. А опоздать — тут уж и так все понятно.
Я легко получил в Москве в посольстве французскую визу (очередь в окошко состояла из трех человек), затем, уже в Ленинграде, билет, обменял деньги на какие-то странные чеки Внешторгбанка — почему-то в фунтах стерлингов. Вы могли быть богатым (по тем временам) или бедным, академиком или спекулянтом, дворником или народным артистом, но всем меняли строго ограниченную сумму. Не более двухсот рублей на месяц. Зато по совершенно фантастическому курсу — за рубль больше полутора долларов, стало быть роскошный и дорогой парижский костюм можно было купить за сто тогдашних рублей. А провезти червонец, не говоря уже о долларах, за границу — чуть ли не подрасстрельное дело. Слово «валюта» ассоциировалось с полным моральным падением и тюрьмой. Наши дорожные чеки меняли безропотно лишь в тех заграничных банках, с которыми у нас были «шашни». В Париже был такой Banque du Nord на бульваре Осман. Все знали, что через него кормится компартия Франции, его презирали и даже подкладывали бомбы.
Стояла знаменитая, по сию пору памятная жара 1972 года. Горел торф под Ленинградом, тянуло сухим, тяжелым дымом, на балконе было душнее, чем в квартире. Я из последних сил дописывал книжку «Антверпен. Гент. Брюгге», за которую решился взяться после путешествия в Бельгию в 1969 году, хоть это меня отвлекало. Ждал заветного дня. Дядюшка продолжал писать, сообщал, что встретит меня в Гавре: «По дороге в Париж выпьем кофейку в Руане». Хотелось выть от вожделения.
Свободное копирование
