* * *
Итак, поездка началась с вечернего чая в ресторане, где моими соседками за столом оказались советские дамы (наших и иностранцев сажали строго порознь). Пожилая представилась сотрудницей нашего посольства в Лондоне (оказалась машинисткой), другая, моложавая, попахивавшая родным здоровым ароматом сквозь французские духи, — женой помощника нашего военного атташе в Париже. Говорили светски и очень осторожно. Главный пафос такого рода бесед тогда состоял в сокрытии своего восторженного отношения к загранице и демонстрации хорошего ее знания. Огни «Лермонтова» пропали из виду. Того самого лайнера, который спустя двадцать четыре года погибнет у острова Ванкувер!
Утром в высоком синем, вовсе не северном небе жадно орали чайки — они летели за теплоходом в ожидании, когда начнут выбрасывать помои. Народу было до смешного немного. Старательно загорали черные африканцы, хвастаясь «бронзовеющей на глазах» кожей. «If I have a girl…» — мечтательно говорил один другому.
Оказалось, самые невероятные отроческие мечтания иногда сбываются. Четверть века назад, в горячечном детском бреду, бродил я по дачному саду, воображая себя именно «на палубе пакетбота», плывущего «за границу», и это имело не большее отношение к реальности, чем любимая игра «во все волшебное». И вот — пожалуйте!
В тот первый день мы подходили к Хельсинки. Еще далеко от берега с борта катера на болтающийся веревочный трап ловко вскочил финский лоцман в заграничной фуражке. Это было совершенно из книжек. У борта я впервые увидел в грязной воде настоящие «узоры пенных кружев» (Вертинский) — так иногда банальности возвращаются в реальную жизнь.
Чудом показался мгновенно возникший телефон у трапа (кто тогда думал о мобильных телефонах, ведь и уоки-токи — портативные радиостанции — были редкостью). Явились чиновники в диковинной форме.
Очередь за бирками для спуска на берег выглядела почему-то странной. Не сразу понял: люди «не по-нашему» стояли на расстоянии друг от друга, не суетились и не толкались.
Впервые я вступил на западную заграничную землю не подневольным стадным туристом. Три часа — делай что хочешь. Ничего специального в Хельсинки я не искал, никаких ассоциаций не было, я просто вбирал в себя сытую, чистую, здоровую и изобильную жизнь: богатый, аккуратный базар под очень горячим, не северным солнцем, непосредственную оголенность полнотелых юных финок, маечки на бретельках, шорты и отсутствие лифчика — сенсация и сексуальный шок. Голые до пояса, по-модному длинноволосые молодые финны ловко управляли огромными разноцветными автопогрузчиками и грузовиками.
На витринах натуралистически и виртуозно сделанные манекены казались живыми; в стерильных, огорчительно дорогих магазинах тихо шуршали кондиционеры, покачивая тяжелые шелковые галстуки (особо занимавший тогда мое воображение предмет). Дома напоминали о раннем петербургском модерне и о Маннергейме. В кафе (кажется, оно называлось «Резеда» и слегка нависало над улицей на уровне второго этажа) подали непривычно душистый кофе и нежные булочки. Через два часа веселый таксист, с льняными кудрями до плеч, смешно торчавшими из-под форменной фуражки (впрочем, так же забавно выглядели и прически длинноволосых розоволицых полицейских), привез меня к трапу теплохода за мизерную плату — шесть марок, — оказалось, я ушел от причала всего километра на два.
Свободное копирование
