Ожидание было тогда естественной частью повседневности, наши робкие надежды покорно устремлялись к полированным высоким дверям тихих кабинетов, люди безропотно сносили идиотские вопросы, заполняли анкеты и ждали, ждали, ждали…
В ту пору я жил совершенно вне истории. Ничего, кроме чисто личных событий, не осталось в моих дневниках, память сохранила ощущение неподвижности и тоски.
Пришло время, и 16 марта 1972 года я защитил запоздалую кандидатскую диссертацию. Но это событие (весьма, разумеется, приятное) прошло отчасти и стороной, я неотступно думал о Париже, это становилось болезненной idée fixe, тем паче был еще и страх отказа, страх унижения и, что лукавить, «пятна на биографии». И еще эта холопская готовность к благодарности, покорность, зависимость и стыд, стыд, тоскливо смешанный с жалкой надеждой на милость властей.
Чем больше времени проходило, тем все более безнадежно и до неприличия страстно я алкал этой поездки. И добро бы — как в 1965-м — духовного общения с любимой Францией. Нет, более всего мне хотелось заграничной нетуристской жизни, возможности красиво пожить, что-то купить (еще бы!), быть свободным за границей, в Париже.
Все это время дядюшка непрерывно присылал мне письма и звонил по телефону, из-за чего я находился в постоянной панике: «переписка с заграницей», не говоря уже о телефонных переговорах, для меня, вполне робкого, давно и навсегда напуганного режимом человека, была непреходящим ужасом. Имея какое-то младенческое представление о том, как писать письма, чтобы не подвести советского племянника, дядюшка продолжал время от времени вставлять в них прокоммунистические пассажи или сетования на тяжелую жизнь при капитализме. Вряд ли это могло внушать доверие тем, кто читал эти письма до меня.
Свободное копирование
