В один из таких приездов «на заработки» в Москву в августе 1959 года я позвонил Льву Ильичу Левину — старому другу нашей семьи (к которому мы с мамой приезжали в 1944-м в Пермь). Мы встретились в летнем кафе на Неглинной.
Казалось, я — уже солидный мужчина, женат, с несколькими публикациями. Но седеющий, элегантный, в переливающемся темным серебром шелковистом костюме явно из «закрытого» литфондовского ателье, Лев Ильич был настолько по-столичному, по-московски респектабелен, настолько дома чувствовал себя в открытом этом кафе, так непринужденно заказывал существовавшие тогда маленькие бутылочки шампанского, так щедро платил по колоссальному (по моим понятиям) счету, так естественно и ласково называл меня детским моим именем, что я почувствовал себя обласканным мальчиком и — что было уже куда менее приятно — напыщенным юнцом. Но в общем оба были мы несказанно рады: я — приветливости и нежности не забытого мною довоенного «Левы Левина» и нынешнего сановного критика, он — возвращению в ленинградскую молодость, в годы, когда я сиживал у него на коленях. О чем он и послал моей маме сентиментальное и трогательное письмо.
После той встречи с Львом Ильичом я ощутил горячее, дразнящее дыхание преуспевающей литературной Москвы, достатка и даже известного размаха. Толпы иностранцев, множество частных «Волг» — особенно роскошные — в так называемом «экспортном исполнении», тщательно сделанные, черные или двухцветные, с большим количеством никеля. Даже новые семизначные номера телефонов (диковинные, с двумя буквами и пятью цифрами) казались щеголеватыми.
И опять я завидовал, хотел в этот «блистающий мир» удач. Впрочем, в Москве было и иное, что я полюбил и любил долго, пока новая реальность конца восьмидесятых не смела все это навсегда: дешевые букинистические лавки на Старом Арбате, где можно было за пятерку купить несколько редких книжек тридцатых годов, тихие «посольские» переулки у Поварской, веселую толкучку Кузнецкого Моста и Столешникова переулка, бульвары, тихие и просторные…
Свободное копирование
