Я то метался в поисках заказов, то судорожно сочинял. Статьи, телевизионные сценарии, заканчивал книжку о Подляском. Заключил новый договор на альбом (с авансом!) о ленинградских художниках книги. От того времени осталось ощущение бега, загнанности, темноты. И нового страха. Я ведь был практически нелегалом — штампа о работе в моем паспорте не было. Об этом мне советская власть напомнила.
Моя жена прописалась в нашей комнате, а стало быть, мой паспорт побывал в милиции. «Органы» заметили, что я тунеядствую, и я был вызван в милицию повесткой «в связи с трудоустройством».
На дрожащих ногах явился я в участок, держа справку, кажется, все из той же «Смены», что состою «внештатным корреспондентом», и номер газеты с моей свежей статьей. Милицейская стареющая лейтенантша, с шестимесячной завивкой и ярким облезлым маникюром, посмотрела на меня с некоторой растерянностью: ни на жулика, ни на диссидента из котельной я никак не походил, был робок, беден и вместе с тем несколько даже и респектабелен. Словом, меня отпустили с миром: «Мы убедились, что вы занимаетесь общественно полезным трудом».
А я стучался во все решительно двери. Стал писать для радио. Даже в журнале «Молодой коммунист» (где я такой откопал?) напечатал статью о пользе художественного просвещения под интригующим заголовком «Книгу за семью печатями пора открыть». Случались и неудачи, для времени весьма любопытные. Хотел проникнуть в журнал «Смена», мне почти уже заказали статью о Веласкесе, но прямо сказали, что надо бы в ней как-нибудь разоблачить Пикассо и «вообще абстракционизм». Мне стало тошно, и я уклонился, опять-таки не из принципов, а от тоски и неумения писать бессмыслицу. Искал я счастья и в Москве, был в журнале «Юность», о чем-то договорился, но как-то все заглохло.
Свободное копирование
