С Павловском я расстался. Атмосфера стала решительно невыносимой. Когда я возмечтал поступить в аспирантуру Эрмитажа, Анна Ивановна Зеленова выдала мне блестящую характеристику. Но вскоре после того, как я принес в Эрмитаж документы, мне намекнули, чтобы я не совался: «Из Павловска звонили и вас не рекомендовали». Познание жизни продолжалось.
У меня было не так уж мало заказов, и я пошел на известный риск, уйдя на вольные хлеба. Всю жизнь я стремился к свободе, боялся не работы, но службы.
За это решение я платил дорого. Прежде всего, унижением и тревогой.
Я уже недурно зарабатывал. Но в моей новой, семейной жизни, при соприкосновении с иными этическими и социальными привычками и запросами, принятыми в среде родителей моей жены, где устойчивый достаток ценился не в пример выше дикой свободы и веселой бедности, материальные провалы воспринимались презрительно, раздраженно. Мы-то с мамой привыкли шутить с нуждой, а теперь постоянно и мелочно велись разговоры о деньгах, куда они уходят, что их мало. Униженность возникала и от этой ситуации, и еще от поисков договоров, от неуверенности в том, заплатят ли гонорар вовремя. Приходилось часто просить деньги в долг. Мучительное дело. Богатые деньги давать не любят, бедные дают охотнее, но у них обычно и у самих нет. По-прежнему мы не вылезали из ломбарда, темный призрак нищеты оставался с нами, а вокруг ведь жизнь чуть-чуть налаживалась, люди стали покупать даже мебель, чего раньше не водилось.
Я брался за любую работу, все было любопытно, да и выбирать не приходилось. И дос-пассосовское «какая ни есть, а работа», и припев из фильма «Петер»: «Хорошо, когда работа есть…» — я вспоминал все чаще. Стал на «Ленфильме» работать «литобработчиком» в студии дублирования. Ремесло странное. Какой-нибудь заграничный фильм (а на «Ленфильме» дублировали картины весьма средней руки, которые потом, кажется мне, нигде не показывали) разрезался на «кольца». Мы с актером-«укладчиком» сидели за столиком, где лежал текст переведенных диалогов, и смотрели на повторяющийся без конца огрызок фильма. Актер говорил: «Две смычных в первой фразе». И я менял текст, чтобы он «ложился» на движение губ персонажа. Кроме того, и некоторые имена в китайских и японских фильмах приходилось решительно редактировать, чтобы они не звучали непристойно (кстати сказать, имя известного генерала Пын де Хуэй заметно исправлено: «э» введено советской цензурой для приличия, а что было делать!).
Это славное занятие позволяло за неделю каторжного труда часов по десять без выходных заработать тысячу рублей — немалые деньги, можно было прожить недели три. Работа для газет дохода почти не приносила, зато дарила иллюзию причастности ко «второй древнейшей профессии», или, если угодно, «четвертой власти». Я безмерно радовался, когда после моей статьи с замечательным названием «Реклама должна быть красивой» раскритикованную ядовито-красно-зеленую газосветную вывеску ресторана «Кавказский» на Невском сменили на ядовитую же, но сине-зеленую. Вообще, журналистика (как я гордо именовал свои занятия) весьма тешила мое мелочное тщеславие. Я был в ту пору обладателем хилого, но все же мандата — имел справку из газеты «Смена», что состою «внештатным корреспондентом». И нередко в приступах социальной активности этой бумагой потрясал — боролся за общественную справедливость, например за вежливость в магазинах. В пору, девизом которой было незабвенное «требуя вежливости от продавца, будь вежлив сам», борьба была непростой. Но моей скромной справки пугались, как-то даже предложили дефицитные сосиски в директорском кабинете. Я горделиво отказался и был собой премного доволен.
Свободное копирование
