В поисках свободы - 14

Книжки и, конечно, поразительные встречи той поры — «Вэ-Вэ» и «А-Эс», Татьяна Григорьевна Гнедич — были радостью и утешением.

И еще — единственная послевоенная встреча с Евгением Львовичем Шварцем.

Впервые прочитав только что изданный сборник его пьес, я написал ему восторженное письмо. Он мне ответил (помнил меня маленьким); эту записочку, напечатанную на старой машинке и подписанную совсем уже прыгающим почерком (я помнил, как дрожали у Евгения Львовича руки 22 июня 1941 года), я храню до сих пор: «Спасибо за ласковое письмо…» Шварц позвал меня в гости. Я пришел 21 сентября 1957 года. Евгений Львович был плох. Лежал на узкой изящной кушетке красного дерева. В ногах у него стоял самый большой и дорогой по тем временам телевизор «Авангард» (причудливо устроенный — включался, когда поднимали крышку). А комната поразила меня странной и даже какой-то аскетической роскошью. Мебели и вообще вещей было очень мало. Но все — старинное, изысканное, настоящее, очень ухоженное, но вместе и незаметное. Особенно необычным и отчасти сказочным был стоящий посредине пустынного кабинета совсем маленький (дамский?) письменный стол, на котором едва хватало места для машинки. И сразу возникала мысль: а разве нужно еще что-нибудь?

Шварц был царственно усталым, слабым, ласковым. Шутил: «Странные вы люди, искусствоведы, думаете, чтобы заниматься искусством, надо его любить? Вовсе нет. Вот, например, медик, занимающийся глистами. Разве он их любит? Нет, конечно. Просто изучает их повадки и старается избавить от них человечество». Потом рассказал анекдот про скрипача, признавшегося, что с детства не любит музыку. И улыбнулся своей незабываемо нежной и мудрой улыбкой сказочного утомленного мудреца. Минут через двадцать жена Евгения Львовича, Екатерина Ивановна, посмотрела на меня значительно и строго, и я ушел. Я, пожалуй, не встречал и не знал более простого и благородного человека, чем Евгений Львович Шварц.

Больше я его не видел.

И только через сорок лет, прочтя его «Телефонную книжку», узнал, как много желчи и боли, порой и какой-то возвышенной ненависти скрывалось за его олимпийской ясностью. Я много прочел о нем теперь, в том числе и дурного. Но восхищение — осталось, а в дурное — не верю.