Москва’55.
Москва, помимо любопытства, вызывала ощущение болезненной и смутной зависти. Там снимались цветные фильмы о новой красивой советской жизни, там бывали все, а я — не бывал, там росли высотные дома, воспринимавшиеся нами вполне как памятники архитектуры (сейчас я понимаю, что они таковыми и являлись, но несколько в ином аспекте), оттуда, как из-за границы, привозили всякие диковинки, например замечательные галстуки, каких в Ленинграде не продавали, там даже иностранцы водились в необычайных количествах. Но главным по тем временам (в чем-то и трогательным для юных душ) было желание увидеть все то, что мы «проходили» почти как заморскую историю искусства, — архитектуру старой Москвы, подмосковные музеи. Открытую тогда в Музее Пушкина коллекцию Дрезденской галереи. И все, что можно, жадно фотографировать. У меня был аппарат «Любитель» (советская копия с немецкой довоенной камеры «Voigtländer Brillant»), и я недурно снимал.
В июне в Москве вечером темно, в Ленинграде так не бывает. С такого же, как в Ленинграде, вокзала нас, одуревших от десятичасового сидения, повели в «чудо и мечту» — в метро, с его фараонской, знакомой по кино и по «истории советской архитектуры» роскошью и особенным, в ту пору еще только московским, «банным» (Бунин) запахом подземки. Билет стоил тогдашний полтинник и был бумажным, контролерши надрывали его. Оказалось, метро настойчиво и раскатисто грохочет, а ведь в «московском мифе» оно казалось совершенно бесшумным (хотя — воистину миф, ведь в довоенных фильмах метро и в самом деле грохотало!). И этот грохот вместе с неведомым и специфическим запахом были началом Москвы, в которой потом случалось так много разного в разные годы, Москвы, которой больше уже не будет никогда…
Ощущение столицы было в нежданных деталях: светились невиданно большие «московские» круглые табло с номерами маршрутов над ветровыми стеклами автобусов; «четырехэтажные» светофоры с двумя зелеными огнями; легковые машины без передних номеров (московская конспиративная традиция еще с тридцатых годов: чтобы шпионы не могли догадаться спереди, чей автомобиль едет и кого везет!); с грубой отчетливой властностью махали жезлами непривычно многочисленные милиционеры с жесткими, значительными лицами гэбистов, одетых в упраздненную в Ленинграде форму с голубыми околышами, — здесь, здесь, в столице, она была знаком принадлежности к милиции московской, особенной, еще недавно «милиции МГБ» (в новой форме с красным прибором ходили тоже, но, видимо, обычные милиционеры); невиданные в Ленинграде непрямые и горбатые улицы; высокие мосты над узенькой Москвой-рекой, надменные призраки новых «небоскребов», грузных и пышных, подымающихся, чудилось, к облакам.
Конечно, был обычный советский бордель — в общежитии суриковской СХШ мест в должном количестве не оказалось, однако и барышни, и молодые люди безропотно согласились спать в одной палате. Ни о мытье, ни о прочем мои сотоварищи не тосковали — представления о гигиене были вполне советские. И с этой поездкой навсегда связаны воспоминания о вечных тоскливых поисках душа, о судорожном и незаконном мытье в заброшенном ледяном сортире нашего общежития где-то на первом этаже.
Свободное копирование
