Впрочем, случались и отрывки естественной студенческой жизни.
В зимние каникулы, в конце января 1954 года, нас повезли в Новгород. То было путешествие в места только что «изученного» с достаточным тщанием (и «сданного») древнерусского искусства, любопытство меня переполняло. Поезд из нелепых и холодных пригородных вагонов шел бесконечно долго, и в Новгород приехали почти ночью. После препирательств и привычного хамства — «Мест нет, ничего не знаем, никто ничего не заказывал» — нас поселили в неописуемый дом колхозника, в зловонную многоместную палату, где спать было нельзя, а можно было лишь «забыться в тревожной дремоте». Надо мной что-то бормотал счастливый напившийся сокурсник. В отхожее место утром войти я не решился. Очнулся только в Новгородском кремле, на каторжном морозе, — лиловые дымы в льдистом небе, сероватая штукатурка Софии, пугающая и прекрасная подлинность древних росписей на ее столпах. Все живое немело от холода, и только вчерашний пьяница бестрепетно стоял на морозе не в зимней шапке, а в шляпе, и уши его набухали багрянцем, в цвет ранней зимней вечерней зари.
К счастью, нас все-таки переселили в гостиницу; трехместный номер почти без удобств, но с кроватями, одеялами и простынями показался теплым раем, к тому же в столовой, чтобы согреться, мы заказали портвейн, по моим тогдашним понятиям — неслыханный разгул, а потом, верные студенческому пониманию вечернего досуга, потащились в кино, чтобы посмотреть очередной модный фильм под названием «Вернись в Сорренто». Тогда мнилось: я и в самом деле «как все», и это было приятно.
Уже в ту пору в мои мысли стало закрадываться неясное и мятежное сомнение, которое многим, в том числе и более чем почтенным людям, может и сейчас показаться совершенно крамольным. Стало казаться, что «древнерусское искусство» (почему оно называется «древним», понять не могу до сих пор, во всем мире это Средневековье, и никому не придет в голову называть Нотр-Дам «древнефранцузским» собором) не так великолепно и значительно, как принято думать. Тогда это было не более чем чувство смутного разочарования. Я восхищался и восхищаюсь тяжелой суровостью хмурых могучих храмов, все это серьезно, мощно, вечно. Но мне не хватает некой «всеобщности», если угодно, «эстетической универсальности». В наших пластических искусствах — да простят меня их знатоки и почитатели — мне постоянно, и с годами все больше, мнится какая-то этнографичность, что-то важное только для моей страны, но не для всех.
Ежели речь о Достоевском, Толстом, Чехове, Шостаковиче — совершенно очевидно, что это важная составляющая мировой культуры. Без них очень многое было бы другим или просто невозможным. А что было бы невозможным без прелестнейшего храма Покрова на Нерли под Владимиром? Не знаю. Только наши собственные эмоции, собственное пристрастие, любовь. Но есть, по-моему, в каждой культуре нечто, чем совершенно не обязательно делиться и что тем более не стоит навязывать культуре мировой. Ведь не претендует же Англия на то, чтобы мы знали ее музыку XIX века, довольно с нас Байрона, Теккерея, Диккенса; Италия не ждет для своей живописи эпохи импрессионизма такой же славы, как для искусства Кватроченто. А мы хотим, чтобы к Репину в мире относились как к Сезанну, к собору Василия Блаженного как к капелле Пацци. Зачем это? Или в самом деле нам так необходимо, чтобы, согласно известному анекдоту, «наш карлик был самым большим в мире»? Почему надо делить культуру, а не радоваться ее божественному разнообразию?!
Свободное копирование
