Я уже чувствовал себя опытным профессиональным студентом. Как снисходительно смотрели мы — теперь второкурсники — на дрожащих абитуриентов, пришедших сдавать коллоквиум. «Королям льстят напоминания о минувших бедствиях», — писал Александр Дюма.
Знаю о судьбах далеко не всех из нашей маленькой группы. Умерли толстый, безобидный и фанатичный немец Герхард Хальман, тихий якут по имени Макар. Умер прошедший войну и потерявший там ногу, беспутный и сильно пивший, едва учившийся на тройки Василий Замятин, умерла и милая миниатюрная фантазерка Лена Мясоедова.
Неожиданно и страшно покончил с собой бывший сталинский стипендиат, комсомольский активист, к удивлению многих ставший дома, в Литве, диссидентом, Стасис Будрис. Человек талантливый, даже по-своему блестящий. Его судьба достойна и трагична. Мой старший друг и коллега Борис Моисеевич Бернштейн вспоминал в книге мемуаров «Старый колодец» о выступлении Будриса в 1965 году: «Его замечательную речь я бы докладом не назвал — это была страстная филиппика. Будрис громил политику партии в области художественного творчества, поведение Хрущева на знаменитой „манежной“ выставке Московского союза художников назвал хулиганским, последовавшие события трагическими»…
Преуспели в Петербурге лишь две наши дамы. Не столько в науке, сколько в карьере. А в Таллине — теперь за границей — осталась до своей смерти в 1993 году прелестная и умнейшая Эви Пихлак, получившая звание заслуженного деятеля искусств Эстонской ССР аккурат перед отделением Эстонии от Союза, стало быть носившая его лишь несколько недель. Йозеф Цесаржевский — о нем после нашей встречи в Праге в конце восьмидесятых не знаю ничего. А где наш любезный румын Кристиан, где остальные, чьи имена я начинаю уже забывать? Где наша прелестная, миниатюрная, с темной, отливавшей пушистым золотом косой, красавица-албанка Дора? Она, как и все ее соотечественники, скоро уехала — отношения Албании с СССР стремительно портились. Был странный студент-переросток, слабо учившийся, недалекий господин лет за тридцать, которого мы называли по имени и отчеству, неизвестно, как и зачем попавший в академию. Был и единственный человек, с которым нас связывали приятельские отношения, юноша талантливый, но измученный несчастливой любовью, с надорванной душой, так и не сделавший в профессии ничего или почти ничего, а способный на многое.
Не получилось у меня романтического, веселого студенчества. А так хотелось быть «как все». Мама исправно готовила, но ради этого самого «как все» я таскался обедать с сокурсниками в чудовищную студенческую столовку, ел ядовито-серые сардельки с красноватой от склизкого томата капустой, пил пиво, портил и без того скверные свои внутренности. При этом по-прежнему говорил соученикам «вы», держал вилку в левой руке (был ли нож, не помню), всячески любезничал и интересничал, очень хотел нравиться и, разумеется, всех раздражал.
Свободное копирование
