Шел к концу 1953 год, который я вовсе не ощущал историческим. Многое просто проходило мимо сознания и понимания. А сейчас стоит вспомнить конец года — какой сгусток событий!
Открылся вход в Мавзолей Ленина и Сталина. Умер в Париже Бунин. Первым секретарем ЦК стал Хрущев. Расстреляли Берию, объявленного ко всем грехам еще и английским шпионом.
В декабрьской книжке «Нового мира» — статья Владимира Померанцева «Об искренности в литературе». Кто знал тогда, что она войдет в историю? Я перечел ее почти через полвека. Невозможно понять, чем так она волновала и смущала умы. Или мы в чем-то несправедливы?
Тогда меня, впрочем, куда более взволновало иное событие: в январе 1954 года нам поставили телефон. Событие, при всей своей приятности, вряд ли интересное и даже понятное нынешнему читателю, но обстоятельства его появления довольно забавны.
К нам, в коммуналку на 2-й линии, без всякого вызова пришел мрачный, полупьяный монтер: «Куда ставить телефон?» Население отнеслось к этому примерно так, как если бы спросили, где будет жить жираф: телефоны тогда ставили только очень большому начальству или по феерическому блату, обычно же их добивались годами и чаще всего — тщетно. Монтеру, естественно, сказали, что он, мол, ошибся. Он ушел, но вскоре, матерясь, вернулся. Оказывается, давным-давно, чуть ли не до войны, кто-то из прежних жильцов официально встал на очередь. И обычная очередь дошла! Сквозь блаты, сквозь внеочередников. И такое случалось. Какое это было счастье! Звонить не из автомата! Сидя. По собственному телефону, и не стенному, а настольному. Он помещался на столике в вонючей, холодной передней.
Первый после войны домашний (хоть и коммунальный) телефон. А-2–12–72. Хотя звонить было почти некому — среди моих знакомых счастливых владельцев телефона я почти не помню.
Свободное копирование
