А нищета наступала. Пришлось ради приплаты поменять жилье — из просторной комнаты на Бородинской, где были только одни соседи, к тому же давно знакомые, мы переехали на Васильевский, в классическую коммунальную квартиру на 2-й линии, с многочисленными злобными соседями, в комнату куда меньшую — всего двенадцать метров. Там мы жили втроем — мама, наша уже упоминавшаяся «тетка» и я. Зато теперь — рядом с Академией художеств, а разница в метраже принесла нам приличные по тем временам деньги, — скажем, можно было купить пальто.
Что-то носилось в ломбард и без конца перезакладывалось. Рубашка у меня была одна, она стиралась вечером, гладилась и надевалась утром. Точнее, она даже не была рубашкой в точном смысле слова: на нижнюю сорочку были пришиты воротничок, грудной «пластрон» и манжеты от старой верхней, но под курткой этого видно не было. Ходил я в так называемой «москвичке» — куртке на молнии, сшитой из двух тканей (иными словами, из обрезков), — тотальная униформа молодых людей. В чем ходила мама — страшно вспомнить. Она работала регистратором в поликлинике, потом чтицей у слепых машинисток, все это — за абсолютные гроши. Тогда стипендия на первом курсе гуманитарного вуза была двести двадцать рублей, билет в кино стоил три — пять, в театр — пятнадцать. Хороший инженер получал тысячи полторы, доцент — три тысячи двести. Мама в поликлинике — четыреста.
Я тоже старался зарабатывать. Не было пределов моей гордости, когда я, нарисовав археологические черепки — иллюстрации к чьей-то диссертации, принес в дом свой гонорар — двести пятьдесят рублей, сумму, превышавшую мою стипендию.
Летом мечтал съездить в Петергоф, но приходилось и на это копить деньги — десять рублей. Но и их не было.
Свободное копирование
