Воспоминания вридола - 65

* * *

20.7.1987

Отец моей Геди был горным инженером. Он приехал из города Дортмунда в Кузбасс, а дочь послал в Энгельс учиться в Немпединституте. Когда я прибыл в Энгельс в марте 1935 года, Геди училась на 2-м курсе литфака. В феврале 1936 года мы расписались в ЗАГСе. Целый год она мне носила каждую пятницу передачи, сама голодала и жила от продажи книг из моей библиотеки. 5 октября 1937 года, в годовщину моего ареста, ей разрешили свидание со мною на вахте энгельсской тюрьмы. Она мне сообщила, что завтра ее отправляют на польскую границу, и мы попрощались. В 1947 году я получил от нее единственное письмо. Она мне рассказала о своих мытарствах. Когда она приехала к своим родителям в Германию, ее еще в конце 1937 года арестовали и отправили в фашистский концлагерь, где она пробыла 8 лет до весны 1945 года как «жена коммуниста». Лагерь под городом Мюнстер разбомбили американцы, Геди осталась жива, бежала из лагеря, попала к американцам и с 1945 года работала переводчицей при штабе армии. Она писала, что у нее пятикомнатная квартира, и она меня ждет… Больше я писем не получал, и мои письма до нее не доходили.

А жена Вилли Елена была его любовью с 1925 года, когда им было по 18 лет. Она с ним приехала из Вены и вернулась с сыном в Австрию, когда нас еще не судили, летом 1937 года.

Поэтому мы в тюрьме были голоднее всех. Почти все однокамерники получали передачи, кроме нас. 15 суток карцера нас окончательно обессилели. Мы себе зарабатывали кусок хлеба, иногда кусочек сала изготовлением шахмат из черного хлеба. Фигуры мы сушили, а затем красили их зубным порошком (белые) и сожженными спичками (черные).

Любителей шахмат в камере было много. Бывший пастор Матерн читал лекции по теории дебютов и организовывал в камере турнир на первенство нашей камеры, где после 31 декабря 1937 года находилось 120 человек.

Матерн, бывший лютеранский священник, был до ареста главой антирелигиозного движения в республике и поэтому у населения был одиозной фигурой. Наветами верующих он вместе со сподвижниками угодил в тюрьму. Я помню их фамилии: директор марксштадского музея Иоганнес Зиннер, учитель Констанц, Густав Валл, Мут, Траутвайн. Они все досрочно освободились, были даже оправданы, кроме самого Матерна, который во время войны умер в лагере.

Матерн был старостой нашей камеры. Рано утром он кричал «подъем» и «бить вшей»! Наши рубахи кишели вшами, от которых мы только спасались этой ежедневной вошебойкой. Матерн организовал в камере цикл лекций. Он сам читал лекции о противоречиях в Библии, я рассказывал о влиянии древнего Рима на немецкую культуру и на немецкий язык – каждый день кто-то о чем-то докладывал. Иначе можно было сойти с ума от однообразия, грязи и безнадежности.

* * *

32 года спустя, в апреле 1970 года, я выступал в Караганде и поехал в соседний Сарань, где состоялся мой творческий вечер в немецком педучилище. Там встретил Иоганна Зиннера, бывшего учителя. Он недавно пережил инсульт, с трудом передвигался, опираясь на палку. От него я узнал о судьбе остальных членов группы. Констанц давно умер где-то под Новосибирском, Траутвайн еще раз угодил в тюрьму за бытовое преступление… Зиннер скоро умер от второго инсульта.