Воспоминания вридола - 64

* * *

Ночью камера у нас была всегда открытой, и мы могли встать и выйти в уборную. И вдруг нас в ноябре закрыли на замок, а туалета в камере не было.

Я не был готов к этому, и мне срочно нужно было выйти, но, сколько я ни барабанил в дверь, никто не открывал. Только отделенный приходил и тихим голосом говорил, что надо потерпеть.

Открыл он дверь только к двум часам ночи, когда я от боли уже изгибался. Мой брат за меня переживал и, когда отделенный открыл дверь, он его обругал.

Через 10 минут отделенный нас вызвал на вахту. Там сидел прокурор Крамер, пресловутый подонок, на совести которого были десятки расстрелянных. Выслушав рапорт охранника, он назначил 15 суток карцера. Такой срок не каждый может пережить. Это значит 15 дней прожить на 300 граммов хлеба и только через 4 суток получить миску пустого супа.

Когда мы с братом вошли в карцер (камеру на первом этаже противоположного от нас корпуса), мы поняли, что мы находились в смертной камере. На стене было написано:

«Прощайте товарищи! Мы умираем! Арбайтер, Гюнтер, Келлер, Вогау».

Под подписями стояла сегодняшняя дата.

Эти фамилии нам были известны, все четверо были приговорены к расстрелу. Ясно стало, почему никого из камер в эту ночь не выпускали. Их, кроме Гюнтера, в эту ночь расстреляли, и поэтому прокурор Крамер оказался на вахте.

Между прочим, я подозреваю, что среди них был писатель Пильняк. Ведь настоящая фамилия Пильняка была Вогау, его расстреляли в 1937 году.

Два дня мы с братом зверски голодали. На третий день, в 5 часов утра, т.е. еще до рассвета, я вдруг увидел, что за решеткой висит какой-то пакет. Я встал на койку, дотянулся до пакета. Он висел на веревке и проходил как раз через решетку. Я его отвязал, веревка тотчас поднялась наверх. А в пакете были колбаса, сухари, махорка, бумага, спички…

Что значит иметь в друзьях уголовников! Это они передали через все камеры точно до той, под которой находилась смертная, эту передачу для нас, и никто из них не взял ни крошки для себя.

Нам они спасли жизнь, мой брат с пороком сердца не пережил бы 15-дневного голода, если бы не такие две передачи на третьи и 12-ые сутки.

На пятый день к нам попал парень 18 лет. Ему дали пять суток. Когда ему на пятые сутки принесли суп, он настаивал, чтобы мы его съели, хотя сам был очень голоден.

– Вам еще долго сидеть, а меня выпустят сегодня вечером, – сказал он.

Когда его освободили, состоялось наше первое знакомство с Мишкой-Ручкой.

Это был маленький парень из бывших беспризорников, лет 20, левая рука была вывернута с локтя.

Он сразу обратил внимание на сандалии, на которых были стальные пряжки, и попросил дать ему одну пряжку. Он отделил ее от кожи и весь следующий день терпеливо точил об каменный пол. На второй день она стала острой как бритва.

Тогда он дал мне пряжку, оттянул правой рукой от левого локтя кусок кожи и велел мне отрезать его. Я не был в состоянии этого сделать. Вилля тоже ужаснулся.

– Сразу видно – фраер?! – сказал он. – А держать кожу можете?

Я схватил эту кожу длиною в два с половиной сантиметра и шириной в 5 сантиметров, а Мишка-Ручка хладнокровно отрезал ее, так что оттуда хлынула кровь.

Затем он стал ногами барабанить в дверь, держа в руках отрезанный кусок мяса. Пришел охранник и спросил, в чем дело.

– Передай начальнику кусок мяса, – сказал Мишка-Ручка, – а то ему жрать нечего.

Охранник, глядя через волчок, испугался, открыл дверь и вывел парня. Мы потом узнали, что его отправили в больницу.

А через 25 лет я выступал в Краснотурьинске уже под псевдонимом Зепп Эстеррайхер. Самые знатные немцы (их жило много в этом городе) устроили мне «большой вокзал» и вдруг я вижу среди них бывшего прокурора Крамера, который с улыбкой до ушей мне протягивает руку.

– Убери свою руку, – сказал я ему. – Она вся в крови невинных людей!

Крамер ушел, как побитая собака. Персональный пенсионер. Я такой чести не удостоился.