* * *
Итак, я нахожусь в Ликинском изоляторе уже четвертые сутки. Спина болит, ведь подо мной пальто на голых досках. Только вечерами, после отбоя, Шишкин меня выводил, кормил чем-то вкусным и давал мне отдохнуть. А 10-го утром он радостно открыл камеру и сообщил мне, что я, хотя и остаюсь подследственным, но из изолятора освобождаюсь и перевожусь в общий лагерь.
Странным было мое положение. Я жил в общем бараке, но к работе не привлекался. Все уходили на целый день на работу, а я оставался в бараке. Я был под следствием.
Один молодой уголовник по кличке «Медведь» рассказал мне, что несколько ребят, знавших меня по Тальме, были вызваны в 3-ю часть и от них требовали показаний, что я им рассказывал антисоветские анекдоты. Он сказал, что никто на меня не давал таких показаний.
(Через пять лет у меня с «Медведем» была интересная встреча в Нижнем Тагиле. Я однажды пришел из школы домой, а моя жена Ася сообщает мне, что в наше отсутствие нас обокрали. Мы были очень бедны, у нас украли какие-то тряпки, одеяло и, самое больное, ее сапоги. Я вышел утром на рынок и разыскал «Медведя», который там промышлял, высматривая, где что плохо лежало. Я ему рассказал, что меня обокрали и что взяли.
– Ладно, – сказал Медведь. – Если они еще не успели загнать твое барахло, то получишь его обратно.
Вечером Ася рассказала с удивлением, что днем пришел какой-то оборванец, бросил котомку в переднюю и убежал. В котомке оказались сапоги и одеяло.)
В лагере я встретил старого знакомого – Дягилева, который три года тому назад в Савинове плясал под мою мандолину. Он здесь работал завскладом. У него хранились все продукты питания не только зеков, но и вольнонаемных. На дворе было холодно, и я был одет в свое венское пальто, которое прельщало Дягилева своей широкоплечей элегантностью, своим покроем. Он мне предложил продать ему это пальто.
Я согласился при условии, что он мне вместо денег отдаст свои талоны на завтрак и ужин, пока я буду находиться в Ликино.
Дягилев согласился.
В Ликино в столовой кормили не по бригадным спискам, а по талонам, которые выдавали в бухгалтерии. В течение двух месяцев Дягилев меня честно кормил. Я получал два завтрака и два ужина. А в пекарне оказался мой старый знакомый, бывший бригадир из Верх-Лозьвы Гриша Новиков, который мне часто подсовывал полбуханки хлеба. Так я постепенно приходил в себя.
К концу ноября меня послали в лес на работу. Обвинение было с меня снято. А что это было сделано через голову Шевченко, я узнал два с лишним года спустя, когда я был завхозом больницы на Большой Косолманке.
Я ходил и ездил без конвоя, только ночевал в лагере. Однажды вечером я откуда-то ехал в автобусе на Косолманку. Когда я сел в автобус, где было много местного народа, напротив меня оказался Шевченко. Его лицо перекосилось от гнева, и он закричал:
– Ты что здесь делаешь? По тебе тюрьма плачет!
Я понял, что он меня провоцирует. Мне стоило что-нибудь ему ответить, как он бы здесь же нашел свидетелей, что я его оскорбил, а в его лице – советскую власть.
– Если бы по мне, тебя бы расстреляли, как собаку! – кричал он. – А то нашлись добрые дяди, хлопали ушами, и вот ты по автобусам шныряешь, сукин сын!
Я молча встал, попросил водителя остановиться и вышел. Около километра, помню, пришлось идти пешком.
Свободное копирование
