Первый год службы в Петербурге промелькнул как сон. Я играла и репетировала, репетировала и играла. Меня эксплуатировали безобразно. Каждую пятницу был бенефис и, стало быть, новая роль для меня. Отказ был невозможен, да и не в моих правилах. Публика бросалась на новинку, и я скоро сделалась любимицей.
После таких успешных дебютов я начала сезон 17 августа переводной пиесой "Бабушкина внучка", но и пиеса и я особенного успеха не имели. Затем для меня почему-то вздумали поставить "Бедовую бабушку", и давали ее перед опереткой, потом водевиль "Утка и стакан воды". Очевидно, было дано распоряжение, чтобы я играла не менее трех раз в неделю, а что играть — безразлично.
Газеты восстали против моего репертуара, и я немножко упала духом, предвидя близкий конец. Бенефисы начались со Струйской, с половины сентября. На роль нельзя было рассчитывать, так как она сама захочет играть, но как новинка я должна была участвовать, и Струйская выбрала глупейший водевиль "Пятнадцатилетняя вдовушка", во французских костюмах и пудре, где Лелева играла роль маркиза, моего мужа. Пиеса, годная для марионеток. Отказаться было нельзя, и я решилась на этот срам.
К счастью, в следующий бенефис — Малышева — 27 сентября у меня была роль в "Злобе дня" Н. Потехина, которая решила мою участь, иначе, пожалуй, весь сезон пришлось бы сидеть на водевилях. Мой бенефис был следующий после Малышева — 8 октября, что крайне меня огорчало. Публика знала меня очень мало, и пиесы нет — как тут брать бенефис. Притом же мне нужна была роль, хорошая роль во что бы то ни стало.
После долгих советов, с Сазоновым в особенности, я решила поставить "Мишуру" Алексея Потехина, пиесу заигранную, давно сошедшую с репертуара и даже не подходящую ко времени, но роль героини выкупала ее недостатки и чрезвычайно шла ко мне. Все пришли в ужас от моего решения, но я твердила, что о сборе не хлопочу — мне нужна роль. Никто не сомневался в полном неуспехе моего бенефиса, так как и роли никакой не находили в этой пиесе, и все пророчили полный провал, тем более после фурора в "Злобе дня". Но я твердо решилась.
С 27 сентября, т. е. с бенефиса Малышева, я сама стала злобой дня: успех мой был колоссален и я опьянела от него. "Мишура" превзошла мои ожидания: роль удалась на славу и я редко играла с таким вдохновением, я чувствовала, что публика с первого моего выхода следит за малейшим движением и живет со мной жизнью бедной Дашеньки, я вошла в роль в полном смысле слова. После третьего акта меня почти внесли в уборную — я видела лица актеров, начальства, чужих, незнакомых, слышала неясный гул, чувствовала поцелуи на щеках, руках и знала, понимала, что это все восторг. Среди этого хаоса раздался чей-то голос: "Теперь я опять буду писать для сцены",— и со словами "Пустите, пустите, дайте мне поглядеть на нее" вошел Алексей Потехин и со слезами начал благодарить меня, целуя мои руки.. Более симпатичного лица мне не пришлось видеть, и я в свою очередь стала благодарить его за роль и просила осуществить фразу, вызванную успехом сегодняшнего вечера. Спектакль кончился овациями, и на другой день я думала, что мой бенефис был волшебный сон. Через день рецензии хвалили меня за выбор пиесы и возносили до небес мою игру. Сбор был далеко не полон, но успех мне был дороже денег, хотя я в то время очень нуждалась в них.
С этих пор я заняла место первой актрисы в ущерб бедной Струйской, которую затерли окончательно. Поведение товарищей относительно ее возмущало меня до глубины души. Тогда жили только разовыми, и, не давая ей играть, отнимали кусок хлеба, не говоря о самолюбии, которое буквально топтали в грязь. Я чрезвычайно жалела ее, всячески хлопотала в ее пользу, но помочь, к сожалению, ничем не могла. Публика, видя ее редко, к ней охладевала (а давно ли она была любимицей?), и она потухала на моих глазах.
Она ушла со сцены в 1881 году, отслужив 20 лет, и вышла замуж. В последнее время она появлялась на сцене только в дни своих бенефисов и постоянно хворала, не имея сил перенести свое падение. Никто не скажет про нее дурного слова: как человек она оставила по себе прекрасную память, а я никогда не забуду этой симпатичной личности, перед которой невольно так виновата. Переворот в ее положении, совершившийся на моих глазах, дал мне хороший урок для моего будущего, но, к несчастью, я им мало пользовалась и позволяла сознательно эксплуатировать себя этим добрым товарищам.
Свободное копирование
