На второй дебют мне назначили "Воспитанницу" Островского, как драматическую роль, а на третий — роль Зины в комедии "Ангел доброты и невинности", где Самойлов был бесподобен. Последняя пиеса только мне улыбалась, так как роль Зины очень подходила мне, да и с Самойловым играть очень хотелось, но первые две привели меня в ужас. Пришла я на сцену, как в лес, и если бы не Сазонов, то совсем пропала бы, — таким холодом обдали меня императорские артисты. Больше одной репетиции, да и то только моих сцен, не полагалось, и я чуть не заплакала. К счастью, Сазонов устроил еще одну полную и свою роль репетировал со мной как следует. Они играли пиесу чуть не пятьдесят раз, а я бродила как впотьмах. Дебют мой был более чем удачен: публика буквально восторглась каждым моим словом, а газеты захвалили совсем. В театре же говорили: "Это всегда так, а поступит — перестанут замечать. Много было таких дебютантов". Перспектива эта пугала меня, несмотря на продолжение удачных дебютов.
Ожидали Шумского на гастроли, и я, естественно, должна [была] отодвинуться на второй план и ответа никакого не получала. Шумский приехал и заявил для первого спектакля "По духовному завещанию". Мне прислали повестку на репетицию и объяснили, что есть какое-то правило, по которому дирекция может требовать повторения дебюта. Я подчинилась этому правилу и... имела успех наравне, если не больше Шумского. Пришлось еще раз сыграть эту пиесу, а затем Шумский просил меня выучить для его бенефиса комедию [M. M.] Достоевского "Старшая и меньшая", где у него была бесподобная роль, а моя заключалась в одних репликах, но от них зависела вся роль Шумского. Когда Любовь Николаевна прочла комедию, она пришла в ужас, а дядя положительно запретил мне ее играть. Мне самой роль страшно не нравилась, а пиеса казалась чрезвычайно сухой и несценичной, но отказать Шумскому я не смела, да и Сазонов советовал играть, так как весь Петербург будет в театре и это может повлиять на мой прием. Я почти поссорилась с дядей и начала учить роль, с каждым разом находя ее более и более интересной. Шумский хотел выбросить последнюю сцену (очень выгодную для меня), находя ее крайне трудной и ненужной для исполнения, но я просила оставить и услыхала следующее: "Да ведь если вы испортите эту сцену, вся пиеса пропадет, ведь это финал". "Я попробую", — сказала я. "Это очень похвально, но с кем я ни играл, эта сцена никогда не удавалась, и ее вымарывали". Я все-таки настояла и доказала, что имела на это право. "Старшая и меньшая" решила мою участь: меня сравнивали с Шумским, и пиеса шла пять раз кряду. Наследник-цесаревич пожелал ее смотреть, и я чуть с ума не сошла от восторга, глядя на переполненную царскую ложу.
Дебюты мои кончились, и условия были заключены: 900 рублей в год, 15 рублей разовых, бенефис и казенный гардероб, контракт на три года с прибавлением каждый год по 5 рублей разовых.
С Саратовом надо было проститься, заплатить неустойку и взять вещи, для чего я и отправилась туда с тем, чтобы к 15 августа вернуться на службу в императорский театр.
Свободное копирование
