***
И в Тригорском парке, и в лугах у озера Маленец чудилось мне, что вместе со стихами Пушкина я слышу музыку Чайковского. Есть высокое внутреннее согласие между поэзией и музыкой, рожденными двумя национальными гениями.
В Михайловском создан самый светлый, самый задушевный образ пушкинской поэзии — образ Татьяны Лариной. А в музыкальной трактовке Чайковского Татьяна, не потеряв ни одной из черт своей чисто русской души, стала любимой и понятной всему миру.
Так же, как Михайловское, дорог каждому культурному человеку Музей П. И. Чайковского в Клину. С волнением рассматривал я там дирижерскую палочку композитора. С ней появился он на концертных эстрадах Европы и Америки, и по мановению этой волшебной палочки исчезла, как дурной сон, легенда о «второсортности» русской музыки. Исчезла, чтобы никогда уже не возродиться.
Чайковского чествовали в Париже и Лондоне. Его с дружеским восторгом встречала Злата Прага. Изо всех композиторов, может быть, один только Моцарт испытал равную любовь самой западной славянской столицы. Кембридж избрал Чайковского доктором музыки. Появление русского композитора за океаном на десятилетия вперед завоевало нашей музыке любовь и признательность американского народа.
И думал я, что с такой же самоотверженностью и душевным горением должны мы — художники, скульпторы, артисты, музыканты новой России — заботиться о всемирном распространении нашего искусства, пробуждающего у людей земли чувства добрые: желание отстоять жизнь, защитить великие достижения человеческой культуры.
...У лукоморья — дуб зеленый. Он живет века. Своими корнями он проник в самую глубь земли.
Знакомый каждому из нас с детских лет сказочный дуб-великан существует не только как образ пушкинской фантазии. Вот он передо мной воочию. Когда-то, несколько сотен лет назад, упал на землю отборный желудь и дал жизнь этому чудесному исполину. Стоит исполин, а вокруг него колышется море цветов.
Я думаю о дубе-исполине.
Я думаю о Пушкине.
Художник не может быть только ахающим или просто молчаливо умиленным туристом. Гоголь нашел в дороге половину своих удивительных образов. С жадностью впитывая в себя действительность, он создал художественные произведения редкой силы.
В дороге копишь впрок заготовки для будущих работ, в дороге размышляешь над тем из увиденного, что огорчает, что хотелось бы исправить, переделать. Нельзя таить это в себе, как некий яд, питающий душу. Выскажешь то, что легло на сердце, и тебе станет легче и, глядишь, кто и прислушается к твоим словам.
По дороге в Михайловское я досадовал на маловыразительные памятники героям Великой Отечественной войны.
Нам, художникам, думал я тогда, пора выйти на поля сражений. Пусть заговорят седые камни-валуны, немые свидетели народного героизма! Пусть тревожат сердца силуэты героев! Я провидел монументальные обелиски, холмы воинской славы на древней псковской земле, на щедро политой кровью земле калининской, на Смоленщине, под Новгородом...
Прошло несколько лет, и дело резко изменилось к лучшему. То, о чем мечталось, что виделось в тревожных снах, становится явью. И мне пришлось поучаствовать в этой важной работе.
По просьбе рабочих локомотивного депо имени Ильича в 1967 году мною был вырублен в мраморе памятник героям-железнодорожникам, погибшим на дорогах войны. Он установлен среди стальных путей, семафоров, тяговых электрических линий Белорусского вокзала. Пассажирам западного направления беломраморная фигура женщины и строгий обелиск напоминают, что белорусская дорога в годы войны была фронтовой дорогой...
Свободное копирование
