Долгое будущее - 647

2 апреля

Девять лет тому назад, в 1954 году, в этот день я вышла из лагеря в Астрахани на свободу. Я плакала от волнения и радости, и те, кто провожал меня до проходной, — Лика Шастина, Бэбка Кисель-Загорянская, Нина Николаевна Грин, плакали тоже...

Хочется написать о том, как я получила реабилитацию. Пишу спустя долгое время. В ту пору я никак не могла прийти в себя от событий 1956—1957 годов и даже заболела под конец снова воспалением легких... Меня сбило с ног неожиданное, небывалое счастье — встреча с Василием Васильевичем, как раз вскоре после моей реабилитации, — и выход в свет моего перевода «Женщины в белом», — и наша свадьба!.. Было от чего свалиться. Но от счастья не умирают. Я тогда скоро поправилась...

Но как все это было... Еще в астраханском лагере инвалидов меня дважды — в конце 1953-го и начале 1954 года — вызывали к оперуполномоченному нашего лагеря. Я была еще очень дохлая после своего крупозного воспаления. Следователь был молодой, он явно жалел меня. Он предложил мне писать прошение о реабилитации, вернее, о пересмотре дела, — тогда слово «реабилитация» еще не было в ходу. Но я так жаждала освобождения — 2 апреля 1954 года кончался мой срок! — что я боялась задержки какой бы то ни было. Я написала гораздо позднее, хотя и не очень-то верила в благополучный исход, до такой степени я всех их боялась! У него было хорошее лицо, у этого молодого следователя... Только потом я поняла, что он «на серебряном блюдечке протягивал мне тогда золотое яблочко», то есть возможность сразу вернуться домой в Москву.

Но я поехала сначала к маме. Там, в Орджоникидзе, я провела целые полтора года за переводом «Женщины в белом». В этом я отчасти чуяла свою реабилитацию. Разве роман этот не рассказывал о Чуде Воскрешения!

А в Москву я попала в 1956 году, не имея права там жить. Остановилась у Инны Крыжевской. Весной 1956 года написала в Прокуратуру СССР, наконец, заявление о пересмотре дела. Взяв Алену, я в мае пошла к Надежде Волынской, так как именно она оболгала меня, и я решила, что заставлю ее написать, что ее показания — ложь! На счастье, мы случайно на улице встретили недавно вернувшегося из лагеря с Воркуты великолепного человека Арсения Башкирова, и, узнав, куда и зачем я иду, он вызвался меня сопровождать, благородный, смелый Арсик! Ведь я совершенно не знала, как она меня примет. Мы постучали. Дверь нам открыл кто-то из квартирантов — это была коммунальная квартира. Алену я оставила на лестнице, боясь скандала, а мы с Арсиком прямо вошли в комнату к Надежде. Она сидела в кресле и побледнела как бумага при виде меня. Ее больной муж сидел в углу, я его впервые тогда увидела. «Надежда, напиши сейчас же, что ты тогда на следствии сказала ложь! Ты знаешь, что ты лгала тогда. Сейчас же напиши. Я отнесу это в Прокуратуру, и с меня снимут обвинение. Пиши!» Надежда молчала, и вдруг муж ее твердо и повелительно сказал: «Напиши сейчас же! Ты ведь знаешь, как это было!» На столе перед креслом Надежды как раз лежала бумага — она взяла ручку и написала:

«В Главную Прокуратуру СССР

Н. А. Волынская,

проживающая в Москве, Яковлевский пер., д. 9, кв. 29

ЗАЯВЛЕНИЕ

Довожу до Вашего сведения, что показания, данные мной на гр-ку Лещенко-Пеппер Т. И. в октябре — ноябре 1947 года, были даны под давлением со стороны следственных властей. (Фамилии следователя не помню.) Политических разговоров с ней мы не вели, и антисоветских от нее разговоров не слыхала.

Н. Волынская

15 мая 1965 г.».

Я схватила этот драгоценный листок, и мы молча ушли. Больше я никогда Надежду не видела.

Мы сразу пошли на почту, я купила конверт, и мы все трое отнесли заявление в Прокуратуру. Мы обнялись и расцеловались с Аленушкой, а потом и с Арсиком. Не помню, что было дальше в тот день. Но на другой день Арсик в полдень зашел за мной, и мы решили кутнуть. По дороге встретился нам ресторан «Аврора» (теперь «Будапешт»). Швейцар принял наши захудалые пальтишки, и мы вошли в огромный полутемный зал. Сели за столик и, когда официант подал нам меню, подсчитали наши средства. Гм... Оказалось, что вместе у нас рубля три с мелочью. Но порция яичницы стоила полтора рубля. Заказали и взяли бутылку лимонада. Но на душе у нас были «ананасы в шампанском»! И тут случилось неожиданное: неподалеку сидел какой-то военный. Полковник. Он подошел к нам и сказал: «Вы не будете против, если я к вам присоединюсь? А ?» Он был сильно подшофе. Мы не возражали. Он сел за наш столик и заказал три порции трепангов и бутылку вина. Почему трепангов? Кажется, когда он спросил, что мне понравилось бы из еды, я, увидев в меню непонятное название, сказала, что не прочь попробовать. Принесли нечто ужасающее, но голодный Арсений бодро съел их, ъ полковник даже похваливал. Вино всех развеселило, хлеба было полным-полно, глазунья каждая была из двух яиц! Полковник рассказал, что брал Берлин, что я похожа на девушку, которую он любил когда-то; что на войне был тяжело ранен. А в Берлине было трудно. «Но, — сказал он, — я ударился в собаку!» Я не поняла, и он объяснил, что он начал собирать голодных собак в разрушенном Берлине, у него их было штук десять разных, и он их кормил, и людей тоже кормил, а потом жена приехала и разогнала его роскошный гарем и собак. Славный человек! Но я категорически с ним навеки распрощалась, и мы с Арсением улепетнули от веселого полковника.

Я ведь свое заявление отнесла в Прокуратуру и ждала, так ждала...

Тот, кто получил реабилитацию, поймет меня, а другим все равно не понять, что мы пережили...

А вот Вася все понимал! Он сразу понял все...