Долгое будущее - 582

11 сентября

В субботу вечером, то есть три дня тому назад, а кажется, будто тысячу лет прошло, мы поехали по древним русским городам. Ярославль очаровал нас, Ростов показался сказкой, а Борисоглебск и церковь на Ишме — окончательно поразили, прикончили... Какое чудо эти древние соборы и в них изумительные фрески, написанные, конечно, великими художниками: Гурий Костромич, Сила Никитин, братья Карповы, поп Тимофей... Спасо-Преображенский монастырь и церковь святого Ильи в Ярославле, Кремль в Ростове Великом реставрированы частично, но очень многие уникальные монастыри и церкви заброшены, полуразрушены и гибнут. Горько и стыдно. Стыдно всем нам, русским людям, независимо от того, партийные мы или нет. Ведь это созданная руками наших предков красота, которую мы должны бы хранить и беречь и которой мы вправе гордиться. А если говорить с материалистической позиции — это наша валюта, ибо если Италия почти целиком живет и окупает себя туризмом, то и к нам со всех концов света приезжали бы дивиться на живопись и архитектуру русскую.

Ростовский Кремль на берегу озера Неро — диво дивное... Озеро так пространно, что дальний его берег теряется в дымке, — оно кажется морем...

Ярославский монастырь XVIII века прекрасен, как театральная декорация Гонзаго — руины... На полуразрушенных соборных куполах проросли березки и клены, лишь светлые стены с причудливыми башнями и павильонами уцелели, нависли над озером. Рядом стоит чудесная церковь XVI века «Спас на песках», но войти нельзя, в ней помещается какой-то склад.

Борисоглебский монастырь основан в 1363 году отшельниками Павлом и Борисом. Это мощная крепость, стены высотой в десять метров, окружностью более километра, ширина такая, что помещались на стенах четыре тысячи воинов... Там в крошечной келье жил местный святой — отшельник Иринарх. Он приковал себя цепью к стене и просидел так, закованный, тридцать лет. Когда его спрашивали, зачем он так сделал, он отвечал: «Ибо народ мой в цепях»... Сила его личности была так внушительна, что когда он вышел с увещеванием к Сапеге, напавшему со своими полками на Борисоглебский монастырь, то Сапега отступил, не дав сражения, не тронув и не разрушив ничего. Строил монастырь Григорий Борисов. В стенах монастыря скоро откроется скромный музей из добровольных пожертвований местных жителей и колхозников: прялки, старинные монеты, археологические находки, керамика XIV—XVII веков, лукошки, лапти. Меня особенно тронуло: большой берестяной короб с привязанным к нему домотканым полотенцем с веселой красной каймой и вязаным кружевом по краям. Этот короб на полотенце вешал себе на шею крестьянин, когда выходил сеять хлеб. Он бросал в землю зерна с молитвой об урожае... и день этот считался праздничным.

По стенам монастыря нас водил пожилой, бедно одетый, в обтрепанном костюме, московский художник Николай Сергеевич Фомичев. В числе других девяти художников «любителей старины» он пожертвовал и свои картины в музей при Борисоглебском монастыре. Ни он, ни Мария Николаевна Карасева, «хранительница монастыря», не получают зарплат и субсидий, работают на «общественных началах», хранят, ибо любят.

Древние иконы Борисоглебского монастыря сдали в 30-е годы на слом в столярную мастерскую — всего 400 икон, среди них, может быть, и иконы Андрея Рублева, из них стали сколачивать ящики под консервные банки...

Вокруг монастыря бескрайние просторы — поля, на горизонте темной полосой лес, на полях стога — пейзаж XV века, почему-то это особенно так кажется в серенький осенний день... Над воротами сохранились только две фрески, да и то вторую не видать — забита досками, там склад гороха...

Старик Николай Семенович Урусовский, хранитель деревянной церкви XVII века на речушке Ишме, сказал нам восторженно, тыча пальцем в намертво пригнанные бревна: «Теперь за деньги делают вещи, работают, а раньше ЗА СОВЕСТЬ делали... Разве за деньги сделаешь так, как за совесть-то свою!..» Интересный, умный старик, влюбленный в свою деревянную церковь, показал нам оконца галереи, которые наглухо закрывались ставнями-щитами, потолок, выложенный деревянными плитами, как паркет, — он кажется выпукло-вогнутым, а на самом деле он плоский; иконы изумительной работы: на одной — Богородица, на другой — Св. Иоанн Богослов является архимандриту Абрамиевского монастыря (Ростов Великий) и вручает ему жезл. Резной портал, резной иконостас — строгий, изящнейший... Церковь маленькая, необыкновенно уютная, благостная, воистину преисполненная какой-то святости...

Но Ростов Великий на берегу озера Неро! Дали неоглядные и голубые, золотые, серебристые купола, куполочки... Мы познакомились с главным реставратором Владимиром Сергеевичем Баниге, который водил нас смотреть фрески в церквах: «Спас на Сенях», «Св. Иоанна Богослова» и «Воскресение». Показал нам «голосники» — отверстия в стенах и в полу для резонанса. В «Спасе на Песках» росписи братьев Карповых и попа Тимофея. Справа от входа во всю стену фреска «Страшный суд», посредине ангел с весами, одесную праведники, а ошую грешники: иностранцы-изуверы в кружевных белых воротниках и высоких шляпах, и «неверные», то есть магометане — мусульмане в белых чалмах, но в боярских кафтанах. Внизу кривляются, кувыркаются черти и чертенята, ящеры, змеи, драконы и сидит Вельзевул, почему-то с нагим отроком на коленях. Гм... Надписи: клевета, зависть, лихоимство, гнев и убийство, блуд и любодействие, гордость и прочие грехи, а по другую сторону: милосердие, благочестие, смирение, кротость... Забытые теперь слова — их больше не говорят. Детали фресок: «Страсти»— изображены в виде колес с крылышками. Дивно написаны облака, цветы, но лучше всего птицы и звери — белые, грациозные, порой причудливые, например верблюды с изогнутыми лебедиными шеями, львы с кошачьими мордами, овцы, изящные, как лани... Завтра напишу про Ярославль. Но про Ростов Великий можно рассказывать без конца. Фрески, где множество бытовых подробностей, картины жизни, мировосприятие, мироощущение, космогония, идеология тех веков... А какое чувство цвета, какая изысканность! В XVII веке в Ростовском кремле жил митрополит Иона Сысоевич, по-видимому, вельможа из вельмож, в сгСду росли яблоки — румяные, огромные, и розовый шиповник «для духу». Он выстроил себе Красные палаты, которые сообщались с церквами висячей крытой галереей. В палатах у него были теплые проточные уборные... Церкви кремля, стены и башни сообщались между собой подвесными переходами, галереями, можно было весь кремль обойти, не спускаясь на землю. Баниге, или, как его в Ростове называют, Банига, сказал: «Надо вернуть ансамблю его прежний вид и превратить его в историко-архитектурный заповедник мирового значения». А сам Банига — бывший ссыльный, великолепный старик, сильный, крепкий. Он архитектор.

Следовало бы также оставить в прежнем виде весь центр захолустного городишки с его гостиным двором, торговыми рядами и еще многими древними прелестными церквами... Окупилось бы не только все и повсюду, осуществить бы реставрацию... И взяться бы за это дело, засучив рукава, по-серьезному, а не так: то отпустят средства, то нет. Одно можно сказать: Советская власть в 1963 году сделала для Ростовского кремля больше, чем царское правительство, ибо, по словам местных старожилов, кремль был заброшен и приходил в ветхость к 1916 году... Потом его здорово разрушили в борьбе с религией, а смерч 1953 года, длившийся всего три минуты, добил его: сорвал купола, разметал кое-какие постройки, обрушил частично стены... Смерч — это редчайшее явление в России, подобное «торнадо» в Америке. Бабушка Карпычева, у которой мы жили в комнатушке с узорчатыми решетками на окнах, так рассказывала нам: «Вот, милые вы мои, война-то стороной нас обошла, ни бомбы, ни немца мы не видели и жили-то неплохо, мы ведь издавна огородники, сама я с той стороны Неро-озера, а в Ростове-то лет уж двадцать живу. Так-то в ясный погожий день вдруг летит на нас столб крученый, с небес до земли вертится, налетело, шарахнуло, народ остолбенел, а он узкой полосой вдоль по улице, да через кремль, да в озеро — огненным столбом озарился и в озере канул, только воды-то забулькали... Ох, страсти Господни! Лошадь с телегой подняло в воздух, обземь шваркнуло, крыши летят, камни, деревья с корнями, людей подымет да как вертанет — и насмерть... Народу-то сколько полегло: детишки малые, мужики молодые да бабы, много жертв было... Да молчком про то, покрыли... Ведь за грехи за наши Господь знамение послал: мол, вы меня забыли, а я вон как! У нас воинские части в городе стояли, а что солдаты да пушки с таким-то явлением сделать могут?! Никакая сила его не возьмет! Налетел да сгинул, только его и видели... Стали мы убитых и раненых собирать, на улице камни разворашивать, а под ними лошади, деревья большущие.,. В кремле страсть сколько всего порушило... Великий плач да стон стоял по городу...»

Спутницы мои подчас невыносимо мешали мне восторженными рацеями (Кира Волконская) или «научным подходом» (Женя Ольхина) — мне хотелось только молча Смотреть. С Кирой мы раза два даже погрызлись, но Женя начинала мрачно бормотать: «Только не уступайте! Только не уступайте!» И я хохотала до слез, так это было комично, а Кирка быстро остывала. Она вздорная до удивительности, но незлобива и шармантна. Женя Ольхина — единственный положительный герой в нашем трио: умная, милая, выносливая, неутомимо шагала с нами, и когда мы валились от усталости, шагала дальше одна. Симпатичная бабушка ставила нам самовар, молниеносно закипавший, он уютно фырчал и причмокивал на столе, и мы пили душистый крепкий чай, который идеален, конечно, только тогда, когда постоит в чайнике на самоварной конфорке... В комнатушке было тепло — бабка топила печь, в углу, под образами, теплилась лампадка. Мы в девять часов вечера засыпали на высоких старых кроватях, пахло коровником, осенними прелыми листьями тополей, от озера веяло рыбной сыростью, а на рассвете печально кричали чайки...

Но как счастлива я была снова увидеть Васю! Я так торопилась вернуться!

Джирквелов из Союза журналистов сказал Василию, что Союз НЕ будет поддерживать ходатайство о нашей совместной поездке в Париж. Это значит ОТКАЗ... В Париж мы не поедем, и Василий, которому 78 лет, никогда больше не увидит ни своих друзей и родных, ни города, в котором прожил почти полвека и где столько сделал на пользу нашего Советского Союза... А такие циники, как Владимир Иванович Орлов, ездят куда и когда хотят. Он со своей Люсей, которая, конечно, и лучше и порядочнее его, живет в квартире, заставленной мебелью красного дерева, огромными севрскими вазами, сундуками и прочей суетой сует. Обстановка роскошно-мещанская, а он коммунист. У него толстое лицо и пухлые руки с коротенькими пальцами. Он блестящий рассказчик и знаток Ватикана. Циник. Был редактором «Советской культуры», и Пьер Куртад сказал про него: «Это убийца культуры!» А ему можно за границу, а нам нельзя. Ужасно! Логики, причины отказа нет. Васенька очень опечалился, но молчит, чтобы не огорчать меня... Жаль и себя, и всю нашу страну.