Долгое будущее - 569

30 мая

Ездили в Переделкино на могилу Бориса Леонидовича Пастернака, потом зашли к Зинаиде Николаевне, она похудела, и это ей очень идет, приветливо встретила нас. Леня похож на мать и на Бориса Леонидовича. Он возмужал, красивый, юный, но уже й взрослый. Был и Стасик Нейгауз, были Вильмонты, Мария Вениаминовна Юдина, и еще «свои»-Ливановы, и еще другие, были и Ираклий Андроников со своей Вивой, о которой еще Шкловский сказал, что она не «скучная», а «душная», и Линнет (Лина Ивановна) Прокофьева (законная жена С. С. Прокофьева, а где милая Мира, его вторая жена?). Лина — манерная и сноб, хоть и «сидела», ей ведь 450 дали двадцать лет, вместе с собой она, говорят, посадила еще человек семь, совершенно ни в чем не виновных! За столом было людно и как-то ТЕПЛО, несмотря на этих «чужих». На кладбище тоже были люди, какие-то милые старушки, читавшие его стихи шепотом, и юные мальчики, наверное, поэты... Тишина и мир...

Утром проездом у нас были Ася (Анна Васильевна, сестра Васика) с Лелей. Проводили их и пошли на выставку Сапунова — впервые за 50 лет! — в Союз писателей, где я познакомилась с Павлом Кузнецовым. Этому прекрасному художнику 80 лет, но он розов и моложав, у него милая, детская улыбка... Мы взяли с собой на выставку художницу Лидию Максимовну Бродскую. А потом мы с Васей вдвоем поехали на кладбище в Переделкино, к Пастернакам.

С 1-го июня мы снова будем там, в Переделкине, а погода холодная... Устала я чего-то.

Написала два стихотворения: «Этап» и «Воркутские сны».

Загубленные поэты... Вспоминаю последние годы жизни Андрея Белого и как Борис Пильняк, темно-рыжий интереснейший Борис Пильняк тащил меня к Андрею Белому: «Я поведу вас к гению!», — но я из благоговения не посмела поехать. Я была девчонкой, приехавшей из Нью-Йорка в глухую и блистательную Россию. (О, какие постановки были в театре! Мейерхольд! «Петр I», «Николай I и декабристы», «Дни Турбиных», артист Певцов в «Тартюфе» у Вивьена в Ленинграде, «Рычи, Китай», «Блоха»...) Это был 1928 год. Со мной все носились как с писаной торбой. Пильняк был бешено влюблен в меня, впрочем, он влюблялся во всех... Да... мы так и не съездили к Андрею Белому... Вспоминаю дорогого Тихона Васильевича Чурилина и его стихи ко мне и письма, но это было уже в 1938 году.

Вот что пишет Марина Ивановна Цветаева в своей работе о Наталье Гончаровой о Чурилине:

«В первый раз я о Наталье Гончаровой, живой, услышала от Тихона Чурилина, поэта. Гениального поэта. Ведь даны были лучшие стихи о войне, так мало распространенные и не оцененные. Не знают и сейчас. Колыбельная. Бульвары. Вокзал и особенно мною любимые «О кольце»— не все помню, но что помню — свято:

Как в одной из стычек под Непавой

Был убит германский офицер...

А я больше всего любила его стихи, посвященные Брониславе Иосифовне: «О камне в кольце ее...»

Цветаева пишет:

«Был Чурилин родом из Лебедяни, и помещала я его в своем восприятии между лебедой и лебедями, в широкой степи.

Гончарова иллюстрировала его книгу «Весна после смерти» в два цвета, в два не-цвета, белый и черный... Попытаемся понять, что сделала Гончарова по отношению книги Чурилина. Явила ее вторично, но на своем языке, стало быть, первично.

Стихи Чурилина очами Гончаровой...»

А сама Марина Ивановна?.. Да, загубленные наши поэты. Загубленные художники... Загубленный Цаплин... Тихон мне посвятил замечательные стихи, я их очень берегу, но никому их не читаю. Только В. В.

Марина Ивановна была влюблена в моего Василия Васильевича, но он — нет. Он любил в ту пору Сюзанну.

...А вот стихи Тихона Чурилина о Велимире Хлебникове, с которым Тихон и Бронислава Иосифовна очень дружили, очень любили Хлебникова:

ПЕСНЬ О ВЕЛИМИРЕ

Был человек в черном сюртуке,

в сером пиджаке — и вовсе без рубашки,

Был человек, а у него в руке

пели зензивиры, тарарахали букашки.

Был человек. Пред земного шара.

Жил человек на правах пожара.

Строил дворцы из досок судьбы.

Косу Сатурна наостро отбил.

Умывался пальцем и каплей воды.

Лил биллионы распевов, распесен,

а помер в бане и помер не тесно.

              Писал

не чернилом, а золотописьмом.

              Тесал

не камни, а корни слов.

              Любил

              Вер,

              Марий,

              Кать.

Юго — плыл,

Наверно

              не ариец —

              азиец,

              знать.

Был человек в мире Велимир.

В схиме Предземшар с правом всепожара.

И над ним смеялись Осип Эмильич,

Николай Степаныч и прочая шмара.

И только Мария и море — сине

любили его, как жнея и пустыня.

Марию — Марию Синекову — художницу, сестру Оксаны Асеевой, жены Н. Асеева, — я видела в 38-м году у Тихона Васильевича. Мы познакомились. Она поразила меня красотой и безмятежностью лица. В ту пору ей было пятьдесят лет, но выглядела она совсем молодой. По-моему, главное в лице — это его выражение.

Ее любил Хлебников. Сам Тихон Васильевич был интереснейший поэт. Бюст его гениально сделал Цаплин.