15 апреля
Пишу сугубо материальные слова, с беспощадной трезвостью все вижу и понимаю в себе, но как сильно все то воздушное, неизъяснимое, очевидно, вечное. По существу т о, силой чего продолжается жизнь в нашей таинственной Вселенной.
Бывает ли гипноз на расстоянии? Через множество улиц, и домов, и людей, наперекор им? А может быть, и на расстоянии многих тысяч километров, минуя страны?! А может, это я сама только ощущаю, ОДНА я?
Все это растает как дым... Нет, нет... я не одна была в этом, о, нет!.. Нечего себе очки втирать!..
Лидия Обухова рассказывает со слов 85-летнего грузинского писателя Давида Сократовича Сулиашвили:
«Не любил я его, грубый он был, всегда грубый был Сосо Джугашвили, я его мальчишкой знал, вместе в семинарии учились, после его стали Кобой звать, а еще после — Сталин. Отец его был сапожником в Гори, артист своего дела, великолепные чувяки и сапожки шил, звали его в богатые дома, неплохо он получал за свою обувь и пил, да так зверски, что совсем спился, и тогда мать Сосо выгнала мужа из дому, а ведь она грузинка! Выгнать мужа из дому! Но железная была женщина, обожала сына и, чтобы дать ему хоть какое-то образование, стала ходить на поденную работу: то белье постирает кому, то уберет, то в огороде или в саду подработает. Бедно они жили. Вымолила она, чтобы Сосо в духовную семинарию приняли, он единственный был среди нас в семинарии не из семьи духовного звания. Сын бродяги, пропойцы-сапожника. Тропари он пел замечательно, и, бывало, пели трио, он — альт, ах, как пел хорошо! Книжки запоем читал, всю библиотеку семинарскую перечитал, а потом букинисту одному 50 копеек в месяц платил, чтобы тот ему разрешал по три часа, перед прилавком, стоя, читать, Не любил я его, грубый он был человек, но... Как рявкнет на кого угрюмо, негромко — так сразу тот испуганно подчинится!.. Никого в жизни он не любил, ни двух своих жен, ни детей. Одного только человека в жизни любил — страстно, ревниво — Ленина. Ненавидел всех, кого Ленин приближал. Крупскую ненавидел, Троцкого... Мальчишкой был злой, как волчонок, по-тихому злой. Отца, очевидно, любил, тот раз в месяц появлялся во дворе семинарии, пьяный, оборванный, и начинал выкликать: «Где мой сын, мой единственный сын, мой Сосо?!» Мальчишки смеялись... Помню, Сталин однажды обошел всех нас с шапкой по кругу, видно, отцу напиться надо было в тот день. За год до окончания выгнали Сосо из семинарии, книжки какие-то недозволенные у него нашли. Он не жалел, он нас всех подбивал уйти из семинарии, все бросить. Потом он в Тбилиси жил и работал при лаборатории в Тбилисской обсерватории за гроши. Жил в каморке, где был всего-то один стул, спал на кошме на полу, всюду книги стояли стопками. Познакомился с Алешей Сванидзе, это была не очень богатая семья, но с достатком, и в доме еще три хорошеньких барышни, сестры Алеши. Был в Тбилиси магазин женских мод, держала его мадам-француженка, кажется, сестры Сванидзе у нее работали, а потом мадам уехала, и сестры купили ее дело, стали сами и хозяйками, и мастерицами. Алеша Сванидзе был славный, очень образованный и, что называется, «передовой человек».
Сосо стал за Кето, средней сестрой Алеши, ухаживать. Но ни он ее не любил, ни она его не любила, я знаю! Почему Кето вышла замуж за этого оборванца, сына сапожника?! Но свадьбу сыграли по всем правилам, а потом пришлось им уехать в Баку. Тут Коба с головой ушел в какие-то революционные дела, редко жену видел, исчезал из дома... Родился сын — Яков, Яша... Кето, по правде сказать, с голодухи умерла... Повезли ее хоронить в Тбилиси. Помню, когда уже почти все ушли, а она еще в открытом гробу лежала, Сталин повалился на гроб, долго так лежал... А ведь не любил он ее, я знаю! Грубый был человек... Сына Яшу взяли родственники жены, хиленький был малыш...
Я Ленина тоже не любил — резкий он был, отрывистый, не добрый, нет, и Крупская тоже такая... Мне что?! Я старый, я правду говорю. Я вскоре совсем от них всех отошел, прожил тихо свою жизнь в Грузии, незаметно, тихо... Когда Ленин умер, все к нему прямо с заседания поехали в Горки, помню, Зиновьев, Каменев... Сталин вошел в комнату, бросился к телу Ленина, голову его охватил, грудью прильнул. Он его любил, это правда, я знаю...»
«Буденный подрался с Енукидзе из-за дамы какой-то и выбил ему глаз. Доктор Михаил Григорьевич, которого вызвали, глаз ему вправил — на ниточке висел глаз-то! А после Енукидзе в Германию ездил лечиться...»
«Михаил Григорьевич рассказывал, что у Аллилуевой в гробу все горло было обмотано толстым слоем ваты. На именинах у Ворошилова она Сталину высказалась напрямик насчет колхозов, он рассвирепел. А ночью он ее и удушил, по всей видимости...»
«Берия был абсолютная сволочь, циник, проходимец. Интересно, что ведь ни единый человек не помянул его добрым словом... Темный был человек... И развратник!.. Ловил девчонок молоденьких на улицах и к себе затаскивал. Ему в этом старуха какая-то помогала...»
Приезжал Лева Черток, о нем мне рассказывал раньше Васик, который к нему относится вроде как к сыну. Лева — доктор-психиатр и гипнотизер в Париже. Лева привез нам подарочки. В нем есть наглость и что-то от Остапа Бендера. Мне Васик сам давно рассказывал, что Лева чрезвычайно нравится дамам, в чем я имела возможность убедиться: здесь за ним по пятам ходила его толстая пожилая кузина, мрачная и некрасивая бегемотиха. Но вот он уехал, и я вижу, сколько в нем чего-то невеселого, нахального, неприятного, несмотря на весь его шарм и знания. Он приезжал делегатом от французских докторов по поводу Международного конгресса психиатров, который должен состояться у нас в СССР в 1956 году. Лева сказал, что во многих отраслях медицины мы отстали, хотя бы от той же Франции, на 60 лет... Психиатрия у нас вообще по-серьезному до сих пор не в счет... На днях будут громить телепатию... Что еще?! Многие уже начали бояться. Страх — это ужасная вещь! Страх парализует все творческие силы народа, но я помню, как мой следователь, капитан Пантелеев, сказал мне на одном из допросов: «Страх! Мы всех вас этим в кулаке держим!»
И, крепко сжав кулак, поднес оный к моему носу... Но я его вспоминаю почти благодушно по сравнению с полковником Полянским, этой злобной рыжей рысью... Он был садист и эротоман в полком смысле этого слова...
Страх начался опять. И наши молодые поэты Евтуше и Андрей, по-видимому, струхнули... А ведь они вполне понимали, что им не грозит ни ссылка, ни даже арест, ничего по-настоящему страшного не грозит! Особенно Евтуше! Не выступи он на пленуме писателей, всего лишь промолчи он, — он, пожалуй, обеспечил бы себе право на настоящую славу. Пишу это всерьез, после многих разговоров со многими... Пронесся слух, что Евтуше покончил с собой... Алена позавчера видела его вечером в ресторане ВТО, он сидел за соседним столиком, вполне элегантный и спокойный.
Мне говорили, что Хрущев на днях позвонил ему, возможно, встревоженный этими слухами о самоубийстве, и сказал: «Работайте спокойно, не волнуйтесь...» или что-то в этом роде, и вчера Евтуше отбыл на юг. Андрей тоже уехал к солнышку.
Паустовский, Виктор Некрасов, Юрий Казаков — те промолчали. Эти-то настоящие, слава Богу...
Куртады уезжают, он не вынес событий последних месяцев, этот француз, член ЦК Французской компартии... Пришел прощаться, сказал: «С любовью к СССР, к советским коммунистам у меня покончено» Мы молча хлопали глазами. Бедный Васик очень удручен. Его потрясло то, что делают с искусством. У Куртада были такие печальные глаза.
Свободное копирование
