Долгое будущее - 565

10 апреля

Мне вспомнился Альфред Пур. Как парадокс теперешней моей жизни...

Этот американец XX века выглядел как итальянские герцоги на старинных портретах эпохи Возрождения. Строгое, прекрасное лицо, гордая, благородная осанка. Как он танцевал! Альфред двигался четко в ритме, с ним я погружалась в танец. В общем, он был царственной породы. Внешне. Казалось, он такой же и внутри. Мы плыли с ним на пароходе «Мадам Дюбарри» из Парижа в Нью-Йорк. Был декабрь, но океан был мирный и изо дня в день гладкий как зеркало. Стояли чудесные золотые дни, от Гольфстрима веяло теплом, как бывает ранней осенью. Вечерами мы до поздней ночи засиживались на палубе: он рассказывал мне об Испании, где провел полгода, а я ему о России. Мы много танцевали. И к концу плаванья сделались друзьями, с обменом адресов в Нью-Йорке. В один из вечеров — лунный, тихий вечер над океаном, когда вся жизнь казалась сплошь мирной и радостной, — он сказал мне: «Вы похожи на жену моего брата, на Джанет». Я ничего не спросила. И только много месяцев спустя он рассказал мне о ней. Так началась наша странная дружба. Тихо, плавно, все нарастая, и закрутил ось-закрутилось...

Отец Альфреда был профессор астрономии, оригинал и миллионер. Они принадлежали к «четырехстам», к сливкам аристократии Нового Света. Альфред втайне гордился этим, хоть и подсмеивался над «старыми традициями». Он был снобом, т. е. в сущности провинциалом, ибо чувствовал себя как рыба в воде только в своей среде. Но благодаря своей светскости всегда и повсюду бывал импозантен и изысканно любезен с любым человеком, однако «на расстоянии». А с теми, кого он считал «своими людьми», он был веселый и открытый — и по-королевски прост в обращении.

Он был архитектором. Его контора помещалась в трехэтажной башне, которая увенчивала знаменитый небоскреб Никер-бокербилдинг на 42-й улице. Альфред был талантливым архитектором и художником-графиком. Он был образован, культурен, с лучшими англо-американскими традициями джентльмена. Мать будила его поцелуем в 7 часов утра (как бы поздно он ни лег спать накануне). Он честно и упорно работал. И скучал. В этой великолепной оболочке — какая безнадежно-унылая душа. Что-то мертвое, убитое было в нем...

Пуры жили в собственном прекрасном особняке на углу Мэдисон-авеню и 63-й улицы. «Апартаменты» Альфреда были наверху, а на самой крыше под застекленным потолком был разбит зимний сад с фонтаном и рыбками. Я бывала у него в гостях — он бывал у нас. У Альфреда было все, чего мог бы желать светский молодой человек: яхта, белоснежная парусная, с капитаном и командой из 7 человек. Эта яхта неоднократно выигрывала состязания на каких-то экстра-светских гонках. Великолепное поместье на одном из островов Лонг-Айланда. Пони — он играл в поло. Автомобили. Деньги. Спортсменом он был отменным, чемпион по теннису, яхтсмен, пловец. Но Альфред был скучный и печальный. Он любил Джанет, жену своего старшего брата.

Он был влюблен в мое сходство с ней. Он рассказывал мне о прелестной, нежной, веселой Джанет. Он много бывал в «высшем свете», и у него были друзья. Но только со мной (так он говорил, и я верила ему) ему бывало хорошо и радостно. Мы плавали по Гудзону на пароходиках-«мухах». Совершали загородные прогулки, бродили по лесам, оставив автомобиль в укромном месте у дороги. Ходили на выставки. В театры. Бывали у негров в Гарлеме и в еврейском «гетто» на 2-й авеню. Там ночью пиликал «румынский» оркестр, пели какие-то русские певицы из «белых» и подавали жаренные на углях коротенькие, черные, необычайно вкусные сосиски.

И мы танцевали, перепробовав дансинги от гарлемских, где среди негров мы бывали единственной белой парой, до закрытых роскошных клубов, куда Альфред имел доступ. Он иногда приезжал ко мне в Провинстаун, где я проводила лето, и бродил со мной по дюнам. Я словно наполняла его жизнью. Он оживал и разгорался на моих глазах, с тем чтобы потухнуть снова, когда мы прощались. Я стала необходимой ему. Зимами в Нью-Йорке он приезжал за мной после спектакля в «Нью-Плейрайт»-— театр, где я играла. На сцене шли коммунистические пьесы, которые наши директора — они же драматурги — ставили на деньги миллионера Отто Кана.

Альфред появлялся — в черном смокинге, с цветами для меня — воплощение мужской элегантности. Все наши актрисы млели и завидовали. «Боже, какой любовник!» Если б они знали, как по-дружески, а не иначе, целовал меня при встрече и расставании этот человек... Ибо я была похожа на Джанет, которую он любил.

Он рассказал мне о ней: «Я и мой старший брат дружили с Джанет Шепперд. Я любил ее и думал, что она любит меня. Я заканчивал Гарвардский университет. И все откладывал объяснение, решив, что мы поженимся, когда я получу диплом архитектора. А сейчас был Новый год. Как всегда, мы встречали его в тесном кругу семьи. И вот отец мой объявил, что поздравляет нас с семейной радостью: мой старший брат женится. На Джанет. Я грохнулся в обморок. Меня привели в чувство. Я сказал, что от шампанского у меня голова вдруг закружилась... На свадьбе я был шафером. Я сильно заболел после Нового года. Семья и сама Джанет не заподозрили правды... Теперь она замужем. У них двое детей. Изредка я бываю у них. Она несчастна с ним. Он грубый и холодный. Я мертвый, Татьяна. Никто не знает, что я мертвец, кроме вас. Никто, кроме вас, не знает, что я люблю Джанет и умираю от горя... Вы похожи на нее, Татьяна. Не оставляйте меня...»

Я уехала на лето в Провинстаун. Сняла домик на сваях у воды — залив был синий, весело было смотреть с балкона на белые паруса, на закаты, на рыб, которые, играя, выпрыгивали из воды. Часто приходил Честер Пфейффер, сын известного художника, высокий блондин с красивым задумчивым лицом. Ему было 19 лет. Он приносил мне странные морские звезды, высохших морских коньков, ягоды с дюн и букетики полевых цветов. Честер мог не произнести ни слова за весь вечер. Он не отрываясь глядел на меня, и иной раз мне бывало от этого и сладко и тревожно... Я бродила по дюнам и подолгу сидела на пустынном берегу океана — здесь он был свинцово-серый, беспредельный, вольный. От его запаха делалось радостно на сердце! Бен писал чуть ли не ежедневно, мне было так хорошо от его преданной любви, и я ничуточки не ревновала его ни к Эллен Коен, ни к Руфь Бонзел, ведь меня он любил несравненно сильнее, чем своих любовниц!

И вдруг в августе, в один прекрасный день, перед моим белым домиком остановилась великолепная машина, и из нее вышел Альфред. Он приехал повидать меня и уговорил пойти с ним на традиционный в Провинстауне бал-маскарад. Здесь, в этом городке, жило много художников и писателей.

Мы с Альфредом пошли на маскарад. Он оделся пиратом. Завязал голову красным платком, золотая серьга в ухе, ятаган за поясом, и намалевал себе черные усы. А я оделась в розовый, шитый золотом и серебром шелковый турецкий костюм, что Бен купил мне в Константинополе. Сначала мне было страшно весело: народу было множество, из Бостона приехал знаменитый джаз-оркестр. Потом началась процессия масок по сцене мимо стола, где сидело жюри. За лучший костюм присуждалась первая премия: букет белых камелий и огромная коробка конфет. Я шла в паре с Альфредом... Кончилась процессия, и сразу же начались танцы, а судьи стали совещаться. И вдруг к Альфреду подбежала какая-то прехорошенькая полуголая мерзкая брюнетка, увитая зеленым плющом, и пират умчался в вальсе с вакханкой... Я онемела от обиды. И тут же ушла... Я брела по темной улочке, позади меня гремела музыка... Залив лежал темный, хмурый, безмолвный... У меня дома была бутылка коньяку, с размаху я выпила ее и свалилась на кровать... Заснула я мертвецким сном.

Поутру расстроенный, удивленный Альфред сказал мне, что проискал меня всю ночь на балу, и к домику прибегал, стучался, и по берегу бегал... И что мне за костюм присудили Первую премию. Недаром Яхонтов говорил, что я — Настасья Филипповна из «Идиота».

Вскоре я получила от Альфреда письмо: «Я в Бостоне, где завтра будут делать операцию моему брату. У него обнаружили опухоль в мозгу. Ему сделали переливание крови — взяли мою кровь. Джанет здесь».

Через несколько дней я зашла в цветочный магазин, где обычно покупала цветы. Купила свои любимые маленькие чайные розы. В углу магазина стоял роскошный венок. Как-то больно сжалось сердце. Я ушла. И вернулась. «Кому этот венок?»— спросила я продавщицу. «Не знаю, — сказала она, — вот поглядите адрес». На венке стояло имя брата Альфреда.

Дома меня ждала телеграмма от Альфреда: «Завтра похороны. Джанет опасно больна».

Через неделю он вернулся и приехал ко мне. Он сказал, что Джанет выздоравливает. Но Альфред выглядел другим человеком: он стал обыкновеннее, он хлопотал о каких-то делах, он стал веселый, и я знала, что, когда пройдет положенное время, он женится на Джанет. Мы виделись все реже. Летом я уехала в Провинстаун. И осенью получила от него письмо: «Вчера была наша свадьба. Джанет и я очень счастливы. Я рассказывал ей о Вас. Заочно она очень любит Вас, Татьяна. А я хочу сказать Вам, каким счастьем была для меня Ваша дружба, какой прекрасной она была! Вы останетесь любимейшим воспоминанием моей жизни».

Вскоре после этого я плыла в Россию.