Долгое будущее - 559

3 февраля

Вчера, после концерта в Лужниках, приехал к нам Андрюша Вознесенский — он привез моему Ванечке египетское лекарство от Оли Андреевой (мамы) и еще мне дивные духи и папку рисунков Гуттузо. Два дня подряд у него были выступления с другими поэтами в Лужниках. Андрей — худенький, и, как написала в стихах, ему посвященных, Беллочка, он — как «автопробег», а по-моему, как «бегущий по волнам». Вместе с тем он взрослый, умный и прелестный душевной тонкостью, глубоким чувством справедливости. Я за это и ценю его! Мы почти захлебывались от новостей и рассказов друг другу. В Париже он имел бурный успех, его рвали на части. Оля-малютка вторично прилетела из Женевы в Париж, а он на десять дней слетал в Италию и читал стихи по городам. Потом вернулся в Париж и выступал в «Олимпии», где была такая толпа, что у театра дежурила полиция. Андрюша мне рассказал:

«Я закончил первое отделение, думаю, надо им что-то новое, «парижское» прочитать, заперся в уборной, у меня была в голове одна строчка: «Оля, здравствуйте, Оля, Оленька» — вот я и написал стихи и прочитал их во втором отделении, я обо всех Олях написал. Грянула овация, там было много русских эмигрантов. Была Оля Андреева-Карлайл, и мою переводчицу тоже звали Оля, а на другой день мне звонила еще Оля — полуфранцуженка-полурусская, и еще Оля... Я очень устал... и тут на меня обрушились неприятности... Стихи Грибачева обо мне: «Нет, мальчики!», а я написал: «Да, мальчики» — и читал в субботу и сегодня. В Лужниках было полным-полно, и приняли эти стихи замечательно. Я сейчас хочу уехать на месяц, чтобы все улеглось... Мне некогда было есть в Париже, а в Италии на еду не хватало денег, я ведь все на самолете из города в город и останавливался в лучших гостиницах. Поэтому я только ужинал. Похудел страшно. Но Боже, как было чудесно! Особенно Пикассо! Он вышел ко мне в красной, как кумач, рубашке, а его жена была в зеленом!»

Я спросила, правда ли, что у него «бешеный роман» (как сказала мне Аня Генкина) с Майей Луговской? Андрей ответил: «Нет, но Майя спасла мне жизнь. На похоронах Пастернака я решил, что не могу дальше жить... Он любил мои стихи... Он умер... Нет мне пути... Я очень его любил... И не знаю, может быть, я и сделал бы с собой что, но Майя увела меня после похорон, всю ночь бродила ço мной по Москве, говорила о чем попало... отвела меня от тех мыслей... спасла меня. Я ей жизнью обязан».

Он сидел у нас долго, но рвался куда-то еще идти, а тут приехали Куртады, и начался очень интересный серьезный разговор. Пьер сказал, что французские коммунисты не потерпят возвращения ждановских времен. Понимает ли Хрущев, что вся левая интеллигенция всего мира отвернется от СССР, если искусство снова задавят, тем более что даже китайцы, которые сейчас кричат, что истинные коммунисты — это именно они! — в Пекине открыли сейчас выставку абстракционистов. Пьер сказал: «Я одобряю внешнюю политику Хрущева, конечно, я всегда буду поддерживать СССР, но я, как коммунист, протестую против отвратительного шовинизма, национализма, выразившихся в речи Ильичева, в статьях Серова, Лактионова. Я написал письмо в «Правду», а копию послал Морису Торезу. И еще — безобразный антисемитизм! Ведь это правда, что в СССР страшный антисемитизм наверху и его поощряют в народе! Нет, ждановских времен мы, французские коммунисты, не потерпим больше! И итальянские коммунисты, да и все! Мне Пикассо сам сказал: «Мне грустно, что вот я умру, не дождавшись, что в СССР будет моя настоящая выставка! Меня несколько раз приглашали туда, но я — это мои картины. Я не виноват, что их покупают американцы! Если б я бросил через плечо скомканную бумажку, они подхватили бы и ее тоже и заплатили бы за нее бешеные деньги!» Пьер продолжал: «Пикассо почти все свои деньги отдает коммунистической партии. Вот вы, Андре, видали, как он живет: очень скромно, ему самому ничего не нужно, да, он живет в Валорисе, в большом доме, но тратит-то мало... Он колоссальные деньги отдает партии! Он настоящий по духу своему коммунист! А тут пишут, что он служит своим «растленным искусством» буржуазии! В цирке Олег Попов, клоун, стал на четвереньки и начал ногой что-то чертить на песке, приговаривая: «Это в стиле Пикассо!» Можно это терпеть?! Нет, я сказал об этом, когда был конгресс нашей французской партии, и сказал с одобрения Мориса Тореза!

Теперешней политикой в искусстве — я включаю сюда и литературу, и кино, и театр — Советское правительство отвращает от себя все левые элементы за границей. О, вовсе не только интеллигенцию, но и рабочий класс, ибо там именно такие, как Серов, Грибачев, — это буржуазное искусство! Как Хрущев этого не понимает?! Вот 12 февраля будет снова прием, и он сказал, что будет громить «левых художников» снова! Его в ГДР Ульбрихт — узкий, неумный человек — подтолкнул сказать об абстракционистах!»

Андрей сказал Куртаду: «Прием отложен, будет позднее. Я увижусь с Хрущевым. Я все ему скажу, я знаю, что вы правы, я сам в этом убежден. Но также я уверен, что месяца через два-три мы восторжествуем, ибо нельзя поток повернуть вспять».

Я знаю, что это опять вылазки сталинистов, как было и с Пастернаком, а раньше с беднягой Дудинцевым. Они кричат: «Мы не знали о лагерях! Мы верили Сталину, а вот такие, как Эренбург, ЗНАЛИ И МОЛЧАЛИ. Дави его!»

Охмурили Хрущева!

Встретив Варю Тихонову, на ее вопрос, почему я перестала бывать у Тихоновых, я сказала: «Противно! Николай может и должен заступиться за молодых художников и поэтов!» Бедная девочка сказала: «Но в его положении...» Я возразила: «Именно в его положении! Он же Председатель Ленинских премий!»

Все эти старые дубы (дубины!) яростно завидуют молодым, талантливым, а к ним примыкают бездарные нестарые Кочетовы и прочие — тоже из зависти к Андрею, Белле, Евтуше, который сейчас профершпилился из-за своей записки Хрущеву (на новогоднем приеме в Кремле). «Мы любим Вас, Никита Сергеевич! Галя и Женя». Евтушенко просил передать записку Хрущеву, к которому из-за толпы народа не мог пробраться, записка пошла по рукам, кое-кто ее прочитал, и Евтуше строго осудили за «подхалимство» и, главное, за то, что к «Бабьему Яру» он приписал еще четверостишие (а Шостакович отказался включить новые слова в свою 13-ю, сказав, что то, что написано, он не может менять, как перчатки!). Но я считаю, что Евтуше написал записку, от всего сердца любя Никиту Сергеевича, — в Евтуше много детского, поэтому он бестактно пустил это по рукам, при народе, и, главное, в такое время! Только бы не начали снова сажать...

Я прочитала Андрею свои стихи о нем, потом о Белле. Он просиял, сказал, что чудесные стихи.

А Лиля не любит Беллу! Она сказала мне: «Ваша Белла — ничто! Я перестаю верить, что у вас первоклассный вкус! Как она может вам нравиться?!» И у Лили потемнело лицо.

Милая моя Белла! Мы встретились в ЦДЛ после вечера в честь художника Пиросманишвили, умершего вскоре после революции в нищете... У него наивные и трогательные картины. Белла читала стихи, была удивительно красива. Она сказала мне: «Я получила ваши стихи. Я вас нежно люблю!» Мы обнялись. От нее пахло вином, она была какая-то измученная. У меня болит о ней душа...

В субботу в Лужниках она читала отрывок из своей поэмы о Грузии и Пастернаке. Прекрасные стихи, и читает она замечательно... берущий за душу хрипловатый голос, артистична.

Месяца два назад, когда Ванечка случайно повернулся ко мне спиной, я почувствовала, словно пуля пронзила мне сердце, — ужас! — большая белая плешь на затылке... Ну, что говорить, что рассказывать, нету слов, где их взять для такого, когда волосы просто снимаются горстями с головы, их все меньше, уже правый бок весь слез... Не буду писать о том, как вызвала профессора, как умолила еще к одному пойти, как умоляла лечиться, как виду не показывала, а Лена и Анастасия Павловна Михоэлс сказали: «Это бывает при лучевой болезни!» Наконец Ваня сделал все нужные анализы, доктор сказал, что это — дистрофия нервов кожи головы — словом, все на нервной почве. Бедный мой мальчик, о, какой он сейчас трогательный — худенький, бледный, лысый. Пусть! Но пусть будет здоров! Пусть живет долго, пусть станет счастливым!

В 5—6 лет он пережил войну, в 9 — у него арестовывают мать, в 14 — у него на глазах умирает любимый дедушка... Вот оно и сказалось... Но он часто бывает веселым, пишет смешные стихи, и девчонки в него влюбляются, а он ото всех убегает... Негодовал на меня, что я выписала египетское лекарство, но сегодня обрадовался при виде этого «Мелодинина» и сказал, что будет лечиться, милый мой мальчик! Только бы бабушка не узнала! Она заболеть может от горя.

У Алены, слава Богу, какие-то романы, правда — нелепые, но все же она несравненно счастливее, чем была года два назад, хотя все еще нигде не работает, но поет в хоре и любит это очень. Я столько раз пробовала говорить о необходимости работать, но она каждый раз начинает то вопить, то рыдать, и мои слова настолько ни к чему и бесполезны, что я перестала об этом твердить.