14 декабря
Рассказывает Анатолий Борисович Бережанский
«18 октября 1936 года на Воркуте мы, заключенные, более трехсот человек, объявили голодовку, которую кончили сто двенадцать человек в феврале 1937 года. Часть людей постепенно отходила, я сам выдержал только 67 дней. Всех нас с рудника отправили в Сыр-Ягу. С нами голодал и сын Троцкого — Сергей, но его отправили в Красноярск, там он работал теплотехником на заводе, его обвинили в умышленном отравлении газом рабочих и расстреляли. Он ни в чем не был виноват...
Кашкетин (кажется, это его не настоящая фамилия, а псевдоним) начал работать еще комсомольцем в Чека в Харькове и стал близким человеком к Ежову. А тот работал простым канцеляристом в отделе ЦК партии. Когда Ежов стал наркомом НКВД, Кашкетина назначили особоуполномоченным от Ежова на Воркуте и Ухте. Это были такие особоуполномоченные по выявлению в лагерях троцкистов, так как считалось, что Ягода упрятал туда троцкистов с пятилетними сроками. Вот и надо было их выявлять и уничтожать. Например, по Колыме был особоуполномоченным некто Гаранин и т. д. Кашкетину все и вся подчинялись, он был начальником над всеми начальниками и приехал со своими людьми. Вызвали человека на допрос. Кашкетин говорил своим: «А ну, подлечите его!» — и человека забивали до смерти... На одной Воркуте при Кашкетине расстреляли около тысячи (точно — 967 человек!). Последний расстрел был массовым, вывели в тундру — и из пулеметов... Потом, говорят, и самого Кашкетина расстреляли, только кто это видел?!
Нас всего сто или больше сидели в палатке, валялись «на полу» — просто на мерзлой земле, шлаком посыпанной, в ужасном состоянии, люди умирали кругом, с нами были и блатные. Ждем расстрела, так как числились «за Кашкетиным»... И вдруг является к нам комиссия: начальник третьей части Никитин, прокурор (забыл фамилию), врач Горелик и некий Чучелов. «Почему не работаете?!» Мы хором: «Числимся за Кашкетиным». — «Какой там Кашкетин? Этого бандита расстреляли. Давайте на работу!» Люди еле вставали, кто мог, Горелик их осматривал и говорил: «В шахту!»
Около года просидели мы в той палатке, откуда вызывали только на расстрел... Кашкетин составлял список на расстрел и ездил утверждать списки в Москву, Сталин своей рукой писал на этих списках: «Согласен».
Секретарь Чичерина — Пергамент, когда еще его везли на этап, ухитрился с еще тремя людьми послать жалобу Сталину, и Сталин написал на этой жалобе: «Привлечь жалобщиков к ответственности».
Кашкетин сказал Пергаменту: «Тебя я не буду расстреливать — после суда все равно расстреляют» — и потом предложил ему ампулу с ядом. А Пергамент сказал: «Нет, я вам помогать не стану!» Отказался. Били его... Но он выжил. И сейчас Пергамент жив, в Москве, только очень больной старик... Я его видел, он мне это сам рассказал.
На Воркуте в 1937—1938 годах по утрам в бараках вывешивали списки за подписью начальника Воркутлага Тарханова. Текст гласил, что в ночь с такого-то на такое-то число расстреляны за контрреволюцию и бандитизм такие-то... ЧАСТО...
Начальник Ухто-Печерских лагерей был Яков Мороз, бывший начальник НКВД в Баку. Он как-то поспорил с одним старым большевиком-рабочим и расстрел ял его просто так, ни за что. Родные того рабочего дали знать Серго Орджоникидзе. Мороза судили, приговорили к расстрелу, но заменили десятью годами, а потом приказали организовать Ухто-Печерские лагеря, за что дали ему орден Ленина, а в конце 1938 года расстреляли «за произвол».
Когда умирал человек в больнице, то его закапывали, но на ногу привязывали бирку: фамилия, статья, срок. А расстрелянных — просто так...
У «паханов» (старшие блатные) были свои «малыши». Загнали как-то «малыши»-работяги блатных в барак за то, что те собирали «калым» с посылок, вернее, все себе забирали. Барак облили керосином и подожгли. Охрана испугалась, молчит. Блатные выбили окна и кричат охране: «Что же вы смотрите, как фашисты губят советскую молодежь?!»
Блатной кричит:
— Начальник, муха бодается!
— А ты ее отгони!
— Я ее гоню, а она все лезет, забодала совсем!
— Что за безобразие! Окурок в баланде (суп).
— А ты что хочешь, чтобы тебе туда пачку папирос положили?!
Сидим в тюрьме в Воркуте. Приходит начальник тюрьмы с пятилетним ребенком на руках и показывает в глазок: «Смотри, вот фашисты сидят!»
Фамилии: Борщ, Кныш, Скрипка, Нос, Подтирайко и т. д.
...На расстрел шли и «крестики»— евангелисты, баптисты, их приговаривали за отказ от работы. На суде они ни на один вопрос не отвечали. В камере со всеми заключенными разговаривали, смерти не боялись. Защитник им, бывало, предлагал подать кассацию — они ни за что. На рассвете стучат: «Выходите!» Он попрощается со всеми, на колени станет, помолится и спокойно идет. А блатные орали, дрались, когда их на расстрел вели... Один блатной Квитков все, бывало, орет: «Я смертник! Давайте мне сахар, масло, макароны!» Его хорошо кормили. Пел песни, перестукивался, никого не боялся и почем зря ругал Советскую власть. Пришли брать его на расстрел: «Квитков, тебя в УРЧ вызывают, на освобождение!» Он не выходит, дерется, несколько человек набросились, связали, увезли...
Свободное копирование
