9 декабря
Мы вернулись из Переделкина в конце октября. Время мчится стремительно и полновесно.
Сейчас ушла Н. Д. Ипполитова, много рассказывала про кровавые времена царства страшного Сталина. На допросах в НКВД следователи говорили всякое, только бы подследственный подписал, что, дескать, виноват, — если уговоры не действовали, то били их до полусмерти, и мужчин и женщин...
Молодой армянин, коммунист, красавец тридцати пяти лет Аматуни, которого уговаривали признать, что он шпион, отказался и два раза пытался повеситься. Чтобы он был не один, к нему в камеру посадили Острогорского, который уцелел и недавно сам рассказал Надежде Давыдовне Ипполитовой все это.
Она продолжала: «Наконец Аматуни уговорили: «Так надо во имя партии, НАДО, чтобы вы признали, что вы шпион, вы должны солгать во имя высшего блага партии». Он сдался, наконец, и подписал. Тогда следователь набросился на него: «А, сукин сын, так ты шпион!» И Аматуни расстреляли... Возможно, таков был метод добиваться признания и от Бухарина, Пятакова, Зиновьева и других...
Повесть Солженицына великолепно написана, первое произведение — хоть немного! — о нас. Его «День Ивана Денисовича», как лакмусовая бумажка, — кому эта повесть не нравится, сразу ясно, что за человек!
Но я помню, как Лиля, когда я уже вернулась из ссылки, как-то раз сказала мне: «Если когда-нибудь вам предложат «там» работать — ни за что не соглашайтесь! НИ ЗА ЧТО!» Я удивленно ответила: «Ну конечно!..»
Но про Льва Никулина, что он стукач, — меня предупредила Лиля... И Лиля оплатила и устроила мне зубы после лагеря, дала денег и платье. Но мягкости и нежности в Лиле не было, я не видела этого в ней, даже когда восхищалась... чем я в ней восхищалась? Не будь у Лили ореола возлюбленной великого поэта, то что бы у нее осталось? Трезвый ум, подельчивость деньгами (в Лиле нет скупости), обаяние, гостеприимство (она любит принять гостей и умеет это сделать!), талантливость— пишет хорошо, скульптура — бюст Маяковского и бюст Осипа Максимовича сделаны отлично — и т. д. С моей точки зрения, все это ценные качества... Но что в ней, безусловно, было, крепко было и есть, — это преданность поэтическому таланту Маяковского и любовь к этому ПОЭТУ; преданность и любовь к ЧЕЛОВЕКУ Осипу Максимовичу.
Влюблялась Лиля часто — красивая, рыжая, наверно, сильно бушевали в ней «страсти-мордасти», из-за Пудовкина даже чуть не отравилась всерьез, очень любила Примакова, но хозяином ее сердца был Осип Максимович.
Кстати, с Алисой и Борисом Мейзель тоже познакомила меня Лиля... и спасла меня, Лиля, добрая!
Лиля... На концерте французов в ноябре я ее видела... С Переделкина, с лета, мы не виделись, но она звонит мне по телефону. По-моему, она несчастна. А может быть, это мне так кажется. Удивительна судьба этих двух сестер Каган: одна — муза великого русского поэта, другая — замечательного французского поэта. А как оба эти выдающиеся люди любили каждую из них! Арагон свою любовь к Эльзе сделал делом своей жизни. Он — прекрасный поэт. Он скверно поступил по отношению к Камю, распоряжается Французской компартией, считает себя вправе приказывать из Парижа редакции «Нового мира», ЧТО надо или не надо печатать... И вместе с тем делает огромное дело, конечно, для советской литературы, вообще для СССР. И, конечно, он прекрасный поэт! Но я уверена, что он подражает Данте и Петрарке, — ему хочется быть, как они, и он воспевает Эльзу... Арагон и Эльза счастливы друг с другом.
Андрей Вознесенский был у нас в тот вечер, когда приехавший из Ленинграда Михаил Александрович Минин пришел со своей гитарой и с Руфой. Миша Минин виртуозно играл на гитаре, я чуть-чуть попела, но зато так, что Андрей после моей «той» песни растрогался. Через день он пришел и подарил мне свою только что вышедшую книжечку стихов с милой надписью. Славный он!
А накануне, в Лужниках, был вечер поэзии, выступали двадцать восемь поэтов, в том числе и Андрей, который имел самый большой успех, зрителей было двенадцать тысяч!
Андрей умчался в Париж. Он влюблен в Таню Самойлову, ту, что «Летят журавли»... Он просил меня передать ей его стихи, но дозвониться к ней немыслимо. Бедняжка. Бедные Таня Самойлова и Лика.
Какой ужас — нечистая совесть! Благодарю Господа Бога, что НЕ предавала, не стучала, не крала... и т. д. Слава Богу, нет!
Вчера, 12 декабря 1962 года, были у нас Саша Казембек с молоденькой женой по имени Сильва. Эк угораздило ее родителей! Она миленькая, пухленькая, славная. Саша, вернее, Александр Львович, совсем не похож на прежнего пятигорского красавца мальчика с дивными серыми глазами: теперь один глаз больной, Саша лысоват, толстоват, у него нервный тик, говорит быстро, отрывисто и словно все ему как-то не по себе... Но очень было мне приятно повидать его, так живо вспомнился Пятигорск и Юра, Юра... Саша создал во Франции партию младороссов.
А Ванечка, мой милый сын!.. Недели три тому назад я с ужасом увидела, что у него с волосами что-то неладно, что-то плохо! Что весь он побледневший, похудевший. Вызвали сразу же доктора Самсонова, который, осмотрев Ванюшу, велел немедленно лечь в больницу на исследование, сказал про постоянную интоксикацию от миндалин и пр. После этого Ваня исчез на неделю (он снял себе комнату у Павелецкого вокзала), а потом позвонил мне и сказал: «Я от бабушки потому ушел, что она выдумала меня лечить, прошу, имей в виду! Мне мое здоровье самому дорого, и я сам буду лечиться». Наконец Ваня появился. Голова его была усеяна крупными белыми голыми плешинами... Я с ужасом подумала о каких-то лучах радиоактивных, атомных, черт их знает каких... Умолила пойти к профессору Розентулу, которому потом сама позвонила. Профессор сказал, что это результат сильного нервного потрясения... Вылечить может только одно лекарство — амифурин, но его у нас очень мало выделывают. Ваня мне приказал не раздобывать этого лекарства: «Я сам!» Он веселый. Пусть он будет лысым, только пусть не лучи! Мне как пуля в сердце, когда на Ванином затылке я различила круглый белый пятак, который уже стал теперь втрое больше... Бедный мой мальчик! Только бы бабушка не узнаЛа...
От Сякина — редактора из «Молодой гвардии» — было письмо, оно начиналось так: «Лед тронулся! Надеюсь, будет возможность i напечатать Ваши стихи — книжечку» и т. д. Милый, спасибо ему, даже если это не сбудется...
От Нины Петровны ни слова, ни звука. Я уверена, что мои стихи к ней не дошли. Я их послала Н. П. Хрущевой.
О Хрущеве разные люди в разное время:
Шофер такси: «Видать, Никита Сергеевич хороший человек, старается, хлопочет, чтоб людям лучше жилось. Кабы эта «холодная война» кончилась, мы бы все легче вздохнули, делА с душой взялись бы делать. Но вообще жить с ним спокойно, он мужик основательный».
Дворничиха: «Мне что нравится: он нашу сестру, женщин, уважает. Сам в Америку поехал и жену повез, даже дочь прихватил. Понимает, что и нам интересно мир повидать, чтобы потом свое еще шибче любить и чего у них хорошего есть понабраться. Мне вот холодильник надо купить маленький, а они у нас все большие. И чтобы шкаф в стене, а то шкафы-то наши много места занимают. Никита Сергеевич — человек уважительный!»
Студент: «Мне нравится, что он всюду поспевает, энергия — как у молодого. Ведь это надо! И дела просмотреть, и речь сказать, и принять кого надо, и съездить куда-то!»
Кондукторша троллейбуса: «При Никите люди обходительнее стали, скандалов меньше. Раньше чуть сдачу на копейку обсчитаешь — шум, ор, чуть ли не сразу милиционера требуют, а теперь вежливо так: «Простите, вы ошиблись...» Даже приятно».
Пожилая женщина в метро (медсестра из Боткинской больницы): «Он, Никита Сергеевич-то, умеет с народом разговаривать — с простым людом и с иностранными державами, вроде как мы. Нам ведь всякий пациент попадается, надо подход иметь. Он народа не боится, сам его ищет, не так, как другие — запирались за стенами, видно, совесть заедала».
Старик академик: «Мне нравится его образный язык, народное чувство юмора. Он практик с умом государственного масштаба».
Колхозник: «Никита — русская душа! Человек степенный, нет в нем зазнайства этого. Нам все понятно, когда он с нами говорит, и понятно, что он делает. Только с кукурузой надоел и со скотом маху дал... Но гордость в нем за Родину и за дела наши мы в нем сердцем чуем...»
Рабочий: «Нет, при Сталине каждый год цены снижали, а теперь что?! И много лишнего он болтает... Только что сажать, конечно, меньше стали, это что говорить!»
Милиционер (молод, но ужасно хочет казаться пожилым, строго): «При Никите Сергеевиче понял народ, что пьянство — наш враг! Теперь постепенно начинают осуждать, когда кто пьяный валяется, а ведь раньше пьяный как бы на потеху, все лишь хохочут! Тоже хулиганство снизилось, не очень-то разгуляешься, когда физиономию твою сфотографируют и всем на вид в витрине выставят. Стыдиться начали. А он, Никита Сергеевич, пример показывает, главное, на виду живет, не прячется — потому и знаем, что он в своей жизни человек аккуратный, правильный».
Молодой геолог: «Я один раз в Крыму гуляю как-то, вдруг говорят: «Хрущев!» Смотрю, действительно он, ну как на фотографии! Толпа его окружила, разговаривают, он как захохочет! Мне смех его понравился, замечательно смеется!»
Свободное копирование
