Долгое будущее - 543

4 июня

Вчера вернулась из Владимира и Суздаля, куда возил меня Всеволод Иванов с Миколой Бажаном. Ездила еще Таня Дубинская, дочь Тамары Владимировны Ивановой. Об этом дальше, а сейчас запишу то, что мне рассказала сегодня утром Лиля Юрьевна:

«Моя двоюродная сестра Регина воспитывала детей. Сталина еще при жизни Надежды Аллилуевой. Потом она дважды сидела в сумасшедшем доме. Регина, она была фребеличкой[1], а Надежда Аллилуева очень боялась за детей, что они вырастут избалованными. Их воспитывали строго. Регина как-то сказала маленькому Васе, ему было тогда лет шесть... он умер сейчас... «Вот если будешь себя хорошо вести, Лиля Юрьевна тебя покатает». И я покатала его и Регину на машине, которая в ту пору была у Володи (Маяковского). Регина никогда ни о чем не рассказывала про семью Сталина. Сталин сам убил Аллилуеву, я знала ее, она была красивая и хорошая женщина, очень его любила. Сталин перевел к себе из Цека стенографистку, такую блондинку, забыла ее фамилию, и Аллилуева очень ее ревновала. Дальше-то мне (то есть Лиле Юрьевне) рассказывала на днях Софья Семеновна Виноградская — ее посадили в 1947 году... Виноградская была очень близка в ту пору к окружению Сталина. Так вот, был вечер или именины у Ворошилова. Аллилуева покрасила ногти, сделала прическу и пошла со Сталиным. Там были гости — Енукидзе, Орджоникидзе и т. д. Ставили пластинки, а сталинской любимой пластинки не оказалось. Он сказал: «Надя, сбегай принеси». Она пошла, принесла. Еще какую-то ему захотелось послушать, он опять послал уже за грудой пластинок бедную Аллилуеву; а когда она пришла, он что-то грубо сказал ей про ее ногти и прическу. Она заплакала, вышла в переднюю, Ворошилов бросился ее утешать, но она ушла домой. Ворошилов вернулся в комнату и сказал: «Нехорошо, Иосиф, вот теперь Надя обиделась и ушла». Но Сталин только с досадой отмахнулся. Наутро домработница, которая должна была будить в восемь часов его и Аллилуеву (они спали в отдельных комнатах), постучалась к Аллилуевой и, не услышав ответа, открыла дверь. На полу, вся в крови, лежала Надежда Аллилуева. Домработница страшно перепугалась, бросилась к коменданту, тот к Енукидзе, и все вместе они постучались к Сталину, но его не было. Они поехали к нему на дачу. Было уже десять часов утра. Он спал. Его разбудили и сказали, что с Надей несчастье. Приехали в Кремль, он при виде мертвой Аллилуевой сказал: «Зачем, зачем Надя пулю в себя пустила?!» Помолчал и сказал: «Жаль, так не хочется предавать ее кремации...» А в ту пору крематорий недавно выстроили. Но прежде, чем сжечь мертвого, обычно делали вскрытие и т. д.

Енукидзе сказал на эти слова Сталина: «А мы Надю так похороним». И Аллилуеву так похоронили. Безо всякого следствия... Вот тогда-то, после сообщения в газетах о ее смерти «от гнойного аппендицита», Пастернак и написал письмо Сталину с выражением сочувствия и т. д. И письмо его было опубликовано в «Литературной газете». Сталин, конечно, никогда Пастернаку этого не забыл...

Во время травли Пастернака по поводу Нобелевской премии, в самый тяжкий момент, я, знавшая его с пятнадцати лет, — и было время, когда он ежедневно бывал у нас с Володей, он просто влюблен был в Маяковского, — написала ему записочку: «Дорогой Боря, целую, обнимаю Вас. Лиля». И передала ему через Тамару Владимировну. Он тут же позвонил мне и сказал, как счастлив, как рад от меня это услышать. А мы с ним давно уже не виделись и не разговаривали... Я с ним целовалась когда-то... Мы ставили самовар и страшно целовались... Но это один раз было... Ну вот. Некоторое время спустя, после записки моей к нему, он позвонил: «Лиля, можете вы одолжить мне денег? Я сижу без гроша. Отдам через год. Не говорите никому». Я спросила: «Сколько?» Он сказал: «Пять тысяч». Я послала ему деньги. Через месяц-полтора он позвонил и сказал: «Можно я завтра приду в девять часов утра, отдам деньги?» Я сказала: «В девять утра я еще сплю». И он прислал их днем. Он был человек тщеславный. Он жаждал славы. Да, Сталин звонил ему раз и спросил о Мандельштаме. Пастернак ответил: «Ну что мы будем говорить об отдельных личностях, о деталях, я хочу говорить с вами обо всем в целом!» Тогда Сталин сказал: «Вы плохой товарищ!» — и повесил трубку. Так рассказывали тогда. Но когда Пастернак умер и я узнала об этом — мы были с Васей (Катаняном) в Париже в это время, — я плакала, как давным-давно уже не плакала...»