Долгое будущее - 531

5 мая

В этом году дивная весна — теплая и сухая. Но каждый день события: то американцы напали на Кубу, то в Алжире восстали против де Голля фашиствующие французские генералы, то заваруха в Лаосе.

Мне давно, много лет назад, казалось, что 1961 год будет очень тяжелым... я как-то побаивалась его.

Вчера у меня было свидание в Доме писателей с моей редакторшей по книге Боноски, с Ириной Павловной Архангельской. Подхожу — у входа теснится масса народу, спрашиваю: отчего? «Гагарин!» Я так решительно прошла через цепь милиционеров, так уверенно вошла в переполненный людьми холл, что меня никто не остановил, просто никому в голову не пришло меня останавливать. Сразу увидела знакомых: милейшего Ивана Игнатьевича Халтурина, Леву Копелева, Фиру — жену Переца Маркиша. И вдруг сверху по лестнице, в окружении Федина, Твардовского и прочих маститых, спускается небольшого роста очень юный летчик с лицом Гагарина, хорошо мне знакомого по фотографиям в газетах. Я сама не успела опомниться, как уже стояла перед ним и крепко пожимала ему руку. У меня вырвались слова: «Вы такой прелестный! Мы все так вас любим, милый Юрий Алексеевич!» Мы долго трясли друг другу руку, он очень зорко взглянул на меня, а потом засиял улыбкой. Он какой-то очень живой и веселый, симпатяга! Обаятельнейший!

«Долина в огне» Филиппа Боноски, которую я перевела с английского, — нудная, ужасающе написанная, в смысле стиля, книга, но сюжет нам «созвучен». Гослитиздат заказал ее мне, и я не сочла возможным отказаться, хотя с отвращением ее читала. Редактором назначили некую Наталью Михайловну Ветошкину, кобылообразную красотку — хапугу, которая молниеносно заявила, что мне или необходим соавтор, или «платите от себя редактору по сто рублей с листа!». На свою беду она присовокупила: «Дали тут одной переводчице работу, та тоже, как вы, вернулась из ссылки, и работу ей дали и з м и л ос т и». Я не нашлась, что ей ответить, но пошла к Емельянникову, взяла у него и от художников оба экземпляра моего перевода под тем предлогом, что я перевод еще раз посмотрю и «отработаю», унесла домой и решила, что эту сволочь Ветошкину я в жизни никогда больше не увижу. Через две недели я собралась с духом и написала заявление директору с просьбой назначить мне другого редактора вместо Ветошкиной, с которой я категорически отказываюсь работать. Ветошкина, узнав об этом, не осталась в долгу и всюду стала жужжать, что она сама отказалась редактировать перевод, так как перевод ужасающий. Что ей еще оставалось?! Вместо нее мне дали двух редакторш: Архангельскую и Мурик. Обе неглупые. Я соглашаюсь почти на все правки, ибо переспорить их нет сил и они портят мой перевод. Гослитиздат мне до сих пор не заплатил ни единой копейки. А книга пренудная, и эта дубина Ф. Боноски — помесь символиста с натуралистом. Вообще современную американскую литературу лично я читать не в силах. Это либо скучища, либо порнографища и кровища. Хемингуэй, по-моему, давно исписался (как Гоголь; было же это с Гоголем и с Успенским), мне лично противно читать последние вещи Хемингуэя, у него вечная «поза рожи» (по Лескову), при торричеллиевой пустоте американских личностей, им описываемых.

Цаплин шмякнул себе на ногу огромный камень и размозжил два пальца. Бедняга! Но это человек, который не ощущает физической боли, как никогда, например, не ощущает жару или холод. Бывало, спросишь его: «Ну как, холодно сегодня на улице?», а он ответит: «А не знаю, не заметил». И так всегда. Повезла к нему докторшу мою — А. Н. Транквилитати. Она сказала, что ничего страшного, палец заживет. Цаплин — уникум, это бесспорно.

Аленка очень похорошела и поэлегантнела. Но романа или хотя бы флирта нет. За этот год она стала веселее, так как работает в клубе туристов. А вот если ее выгонят с работы (она вечно опаздывает, у нее нет чувства времени...) — не знаю, что и будет!

Ванюшечка в экспедициях, пишет редко, скучновато...

У мамы котенок, которого ей привез в подарок Ваня; котенок очень заполнил ее жизнь. Бедная мама, я как-то очень люблю ее сейчас...

Васик здоров и весел. Ему будет семьдесят шесть лет 9 Мая, и, хотя он молчит, я чувствую, что цифра огорчает его. И совершенно напрасно, ибо не в цифре дело, а чувствует он себя хорошо! Только уставать стал...