5 сентября
В воскресенье едем в Ялту, в Дом творчества писателей. У меня гнетущее настроение, чего-то мне уже с месяц все не то и не так. При Васе стараюсь Не показывать.
Сосинский привез мне из Женевы шикарное черное пальто стиля «жена министра». За все, что они привозят или присылают, Вася щедро им платит.
За столом у Екатерины Павловны Пешковой сидела дама, немолодая, с красивыми глазами. Мы, спустя час, вдруг вгляделись друг в друга и обе закричали: «Это были вы!..»
На Воркуте в наш барак «артисток» на пересылке вечером пришла женщина. Приткнуться ей было негде, и я, пожалев ее, предложила ей лечь на мои нары поспать ночь перед этапом. Я забыла ее имя начисто, но долго вспоминала эту ярко-интересную женщину с трагической судьбой.
В 1935 году Ирину Гогуа арестовали (как и всех работавших в секретариате Авеля Енукидзе), дали три года высылки в Уфу, потом дали пять лет лагеря, а перед освобождением влепили «групповую статью» в числе одиннадцати человек и дали десять лет. Дальше пишу со слов Ирины Гогуа.
«Из числа этих десяти (я была одиннадцатая) я была немного знакома с двумя женщинами, остальных не знала совсем. Пятерых расстреляли, четырем дали по десять лет. Нас судили закрытым судом в Уфе в 1940 году. Политическую окраску нашей «группе» придали два человека: один армянин и худенькая, кособокая, немолодая женщина по фамилии Козлова. Когда ей предоставили последнее слово, она встала и твердо сказала: «Пока бьется пульс, пока живет мое сердце, я не перестану говорить, что заветы Ленина извращаются, что мы отошли от его партийной линии. Я старая большевичка, и жизнь свою отдала его Делу, которое попрано сейчас». Армянин — не помню фамилии — сказал почти то же и теми же словами. Их и троих их друзей расстреляли...
Из суда нас отвезли в тюрьму. У меня была страшная цинга, и мне, по распоряжению доктора, разрешили мыть коридоры. Часовой в тот день был некто Иванов. Чудесный парень, добрый, честный человек. Я во время прогулки в тот день сорвала цветок иванчая и оставила пайку от обеда (кусок черного хлеба — тюремная норма). Я шепнула часовому, что хочу на секунду в камеру смертницы — он молча отвернулся, я помыла коридор, смотрю, он дверь ее отпер — я метнулась в свою камеру за пайкой и цветком и вошла к ней. Мы обнялись... Назавтра их всех пятерых расстреляли.
Сталин ненавидел Енукидзе. И, по-моему, вот почему: была вечеринка 6 ноября у Ворошилова. Среди гостей были: Енукидзе, Аллилуева, Сталин и другие. Сталин что-то грубо сказал Аллилуевой за столом. Она побледнела и сразу после ужина молча ушла. А он уехал за город с какой-то бабой. Ночью Ворошилов позвонил Енукидзе: «Авель, пойдем сейчас к Наде (Аллилуевой), мне что-то тяжело, в нехорошем настроении она ушла!» Но Енукидзе уверил его, что это пустяки. А под утро она застрелилась. Если Сталин и любил кого-то в жизни — так это ее. Он никогда никому ничего не прощал. Не простил и Енукидзе, что тот не пошел к ней, мол, Енукидзе ее мог бы уговорить не придавать значения грубости Сталина и его изменам. (В ту пору на «это» передовые люди смотрели легко. Это считалось в норме поведения — переспать с кем попало, не придавая этому значения.) И Сталин часто проделывал такие измены при жизни Аллилуевой. После нее он жил со Шпиллер, артисткой Большого театра, и с какой-то родственницей Кагановича и еще с какой-то киноартисткой: многих называют», — сказала мне Ирина Гогуа. Она умная, но у нее неприятно высокомерные манеры. Рассказывает очень интересно. С дочерью у нее нет никакого контакта, о чем она сама горько сожалеет. Она вздорная, чего я так не люблю в людях, а главное — не умеет любить — а это недостаток духовный, очень серьезный недостаток... Дочь после встречи с ней, прожив с Ириной Гогуа несколько недель, сказала ей: «Ты мне не нравишься, мама», — и навсегда ушла от нее к своей подруге, дочери директрисы школы 172-й (где учились обе Светланы — Сталина и Молотова), по фамилии Гроза. Та была отвратительным солдафоном в юбке и майором НКВД — по слухам. А дочь ее, кажется, стала врачом, как и дочь Ирины Гогуа. Фамилия этой Ирининой дочери Сопкова — что-то в этом роде.
Рассказ Василия Васильевича Сухомлина
«Ехали мы сразу же после революции из Франции, Англии, Швейцарии в Россию, впервые легально, на пароходе. Летом 1917 года. Много было революционеров. Из Лондона ехала большая партия политических эмигрантов и деловых людей. Из Абердина в Швецию и дальше в Петроград. Нас сопровождали два английских миноносца: перед этим немецкие подводные лодки потопили пароход. Лишь один из нас, человек лет сорока, в военной форме, невысокий офицер с незначительным, серым лицом, ходил по палубе с надетым спасательным поясом!
Ехали: Ольга Елисеевна с девочками, я с женой Ниной.
Чернов в ту пору был министром у Керенского, и этот офицер узнал об этом и стал к нам подходить, познакомился и уже не отставал. Выяснилось, что он едет из Италии в Петроград с докладом в военное министерство о злоупотреблениях с закупками. Он, в числе русской комиссии, был послан в Италию. По специальности инженер, из Риги. Был мобилизован на войну. Много говорил о своей жене, какая она замечательная, красавица, необыкновенный человек, он оставил ее в Италии... Просил помочь ему с новым министром.
С нами ехал также некий Цивин, молодой человек из Швейцарии.
Ехал также из Лондона и русский купчик, в поддевке, в сапогах, миллионер. «Меня папаша послал из Томска в Лондон пароход покупать».
А в России прошла уже первая революция! (О Цивине — отдельная история.)
Приехали мы в Петроград, и я потерял этого офицера из виду.
В 1918 году я поехал осенью за границу с H. Н. Русановым. В 1919 году в Швеции был Международный социалистический конгресс. Я был делегатом. В Берне в великолепном кафе в один из вечеров сижу, вдруг подходит этот самый офицер! Но уже в штатском. И радостно мне сообщает, что, когда в России началась гражданская война, он через все фронты перебрался обратно за границу. Ведь жена-то осталась в Италии! А он, по-видимому, ее страстно любил. А сейчас он переехал в Берн, куда ждет на днях жену из Рима. Он уже снял комнату. Через несколько дней идем мы к нему в гости. Встречает нас молодая женщина, незаметная мышка, никакая... Суетилась, был пирог, а он сиял. Скучная, он тоже скучный...
Мы из Берна уехали.
В Берне жил один наш знакомый, по фамилии Щупак. Он тогда что-то писал, а жена его была знаменитый знаток санскритского языка. Рассказывал нам после Щупак: «Вошел ваш офицер с женой в кафе, к ним подошел еще человек, у них завязался спор. Потом офицер с женой встали и вышли, идут мимо окна, и вдруг я вижу — офицер выхватил пистолет и выстрелил прямо в жену!»
В газетах на другой день — сенсация! Был суд. На суде выяснилось, что она во время его отсутствия сошлась с кем-то в Риме. Приехала к нему в Берн, а вслед за ней примчался любовник из Рима — красавец и тоже русский. Что они оба в ней нашли? Этот офицер за убийство получил шесть лет... А в это время в России бушевала гражданская война...
Про Цивина. Он лечился от туберкулеза в Давосе, был сыном очень богатого еврейского купца из Смоленска, сам — социалреволюционер. Я жил в Женеве, очень дружил с Борисом Давыдовичем Камковым1. Потом в России он исчез, погиб в ссылке, очевидно. Цивин жил в нашем отеле, очень шикарном. Мы вместе ехали в Россию, но он по приезде как-то сразу исчез. У него была непонятная связь с одной аристократкой — австрийкой из Вены. Вдруг Цивин через полгода или больше объявился большевиком!
Несколько лет спустя в Италии я встретился с его настоящей женой, русской, очень красивой женщиной... Она мне рассказала, что после гражданской войны (Цивин стал комиссаром Красной Армии) он умер в России в больнице от туберкулеза. Сама она через Бессарабию перебралась в Италию, где постоянно жил ее брат. А Цивин был шпионом, то ли австрийским, то ли еще чьим-то... Так мне сказал брат его жены Давид Гольдштейн — крупный коммерсант, представитель бывшей русской фирмы «Проводник» в Италии. А последнее время у него было большое дело в Париже...»
Виню себя за то, что не всегда записываю интереснейшие рассказы Васи. Он знал множество людей, игравших подчас важную роль в судьбах государств...
Вот еще один из его рассказов:
«Когда я был в Париже в 1918 году, вдруг звонок: является молодой человек восточного вида, говорит: «Я — Го, приехал к вам, 1 Б. Д. Камков был расстрелян в 1938 году, о чем Василий Васильевич узнал лишь в 1961 году от Берты Александровны Бабиной — близкого друга Камкова. Бывшая эсерка, Берта Александровна отсидела двадцать лет на Колыме... 357 мы корейцы, делегаты корейского национального правительства, хотим добиться независимости Кореи». Он был вдвоем с товарищем. Го — офицер русской армии, но корейский патриот. Он хотел, чтобы Вильсон, Клемансо и Ллойд-Джордж признали Корею. Они оба были делегированы из Кореи. Шли пешком и ехали через Россию, а там гражданская война! Добрались до Мурманска, оттуда пароходом до Франции. Они пришли ко мне, чтобы я им помог. К ним присоединился Ким Нью Си из США, а потом прибыл из Китая человек, который говорил только по-китайски, — они его считали пророком. И он был главой движения за национальную независимость.
Я стал «секретарем Корейской дипломатической делегации независимой Кореи». Составлял им по-французски докладные записки, досье и прочее. И меморандум. Вот почему я у них в почете, и они теперь в Москве присылают мне свои журналы и приглашают на приемы посольства Северной Кореи», — закончил Василий Васильевич.
Назавтра мы поехали в Крым.
Свободное копирование
