Долгое будущее - 437

26 января

Цаплин сказал, что он не желает, чтобы Майзели жили у нас. Звонил Лиле Юрьевне и отказал им. Я так замучена, что молчу. Будь что будет. Алена молит, чтоб ее отправили к бабушке с дедушкой.

Провела гнуснейший вечер у Марии Абрамовны, из коего вышла неопалимой. Было как в зоопарке. Уныло-наглые, скучные «генералы». Больше в этот зоопарк я не пойду. Лучше помру с чистым сердцем, чем эта грязь. Бр... Она убеждала меня принимать иностранцев. По неуловимым признакам я поняла, что никогда в США она не была.

Майзели не сдаются. Сегодня ходили в мастерскую к Цаплину умолять, чтоб он разрешил им переехать. Цаплин сказал:

— Нет! Она (я) должна научиться работать! Пусть мальчика отвезет обратно. А Алена сыта — я ее кормлю. А она (я) пусть работать научится!

Они говорили, что у них безвыходное положение, что им негде жить, а у меня тоже безвыходное, но Цаплин ни за что. Лиля сказала, что повлияет на него.

А Ваник написал «Лунный камень» — рассказ. Ваня решил писать стихи, вчера написал (восторг вдохновения! глаза сияли!): «Баллада об усталом машинисте» и сказал мне сегодня: «Посвящается Киске», — так и написал на первой странице, а потом пришел на кухню и торжественно и взволнованно спросил меня:

— Мама, теперь я настоящий любовник!!!

Я бровью не моргнула и сказала спокойно:

— Ну конечно. Это было очень любезно с твоей стороны.

Киска по телефону сказала ему недавно, что влюблена в него, о чем он мне спокойно, мимоходом сказал:

— Знаешь, я пойду в футбол играть; звонила Киска, что Рита заболела, и Киска еще сказала, что влюблена в меня. Мамочка, ты Люля, ни за что не надену калоши — ни за что!

Сам Цаплин все стонет, хватается за голову:

— О, хаос, хаос! — Кричит вдруг: — Стыдно вам, Татьяна Ивановна, меня обвинять!

А я молчу. Я же знаю, что никакие слова не помогут. На днях он страшно напугал Алену и нас, сказал, что умирает, лег, потребовал термометр, температура оказалась нормальная, он встал и пошел в мастерскую. На другой день пошел к доктору, тот прописал валерьяновые капли с ландышевыми. Цаплин их старательно пьет. Сам мучается...

Майзели сказали, что скульптуры его замечательные. Да, он очень талантлив. Зверей его я очень любила, птицы, рыбы у него прекрасны. И мандрилл, и голова тигра. Но я все не могу сообразить, как это случилось, что я и он — вместе. Все эти годы никак не могу сообразить. Странно бывает в жизни. Не чувствую, что мое «умирание» трагично. Только я ошиблась, мне все казалось, что я умру после очень счастливого, очень блестящего чего-то. А этого так и не было. Пишу наивные стихи, обожаю детей своих и за них мучительно страдаю; молчу с Цаплиным — от равнодушия к нему и к тому, что он все равно сильнее меня; и шью заготовки для дамских босоножек. Очень многие мои «друзья», как крысы с корабля, от меня ушли. Но жизнь, но Бог— каждый день; нет — увы, увы, — не каждый! Но порой кидает мне мостик через пропасть. Крыша еще не совсем ускользнула из-под рук моих, как тогда, во сне. Но «работать» в том смысле, которого Цаплин требует от меня, — я действительно не могу. Не то что не хочу, а не могу. Я это всегда понимала в других, таких, например, как Тихон Чурилин, Бронислава Иосифовна и, думаю, Лиля Брик, — она тоже не смогла бы. А люди остальные ужасно на таких сердятся, просто ненавидят их и презирают. Тихон Чурилин мог только писать стихи, Борис Пронин мог только блестяще рассказывать и душевно согревать людей, Лиля может быть неповторимой Лилей Брик, и какое счастье, как ей повезло, что она имеет возможность питаться и одеваться. Но «работать»— иными словами, делать что-то нелюбимое, — они не могут. Не потому что они ленивы, наоборот, это абсолютно неленивые люди, они страстно живые и вовсе не «баре». Просто если они не могут существовать тем, к чему они всецело приспособлены (писать стихи, как, например, Тихон), они умирают. Не пойму, за что же на них сердятся?! Ведь они даже и не жалуются и никому не надоедают. А их ненавидят за это. Я, когда встретила Цаплина и он так беден был, — ведь не сказала ему, чтобы он перестал быть скульптором (ибо этим он не делал деньги), а стал бы сапожником, чтобы зарабатывать. Я просто поделилась с ним всем, что имела, он свободно вздохнул и сделал свои лучшие скульптуры именно в Кассис сюр-мере и на Майорке. А ели и жили мы на мои деньги, то есть на деньги, которые посылал мне Бен. А Бен считал, что это его счастье — мочь присылать мне деньги и этим помогать. И действительно, для него горем было бы, если б я отказала ему, не взяла бы у него денег. Так что все правильно.