10 декабря
И когда-то Майорка...
Польенза-Пуерто...
Если б я могла (а могла бы, если бы жила сейчас одна где-нибудь в Уертовской тишине, только чтобы было не страшно по ночам), больше всего я хотела бы написать книгу о Бабушке и о нас — о Юре и обо мне — в детстве. Помню смутно Одессу, 1907 год. Мы с бабушкой в кино — там страшная картина: казаки стреляют в революционеров. Бабушка хватает нас за руки, вылетает из залы, набрасывается на хозяина — скандал страшный! Бабушка выхватывает меня из моря, когда я тону. Бабушка спасает от погрома в Одессе еврейского мальчика. Бабушка и Кисловодск. Помню даже дядю Колю с котятами. Скала в саду. Боярышник. Широкий стол под виноградными лозами, где мы пили чай с молоком. Балкон и на нем ветхое кресло — о, это кресло, уют, тихая пристань — большое, низкое, старое-престарое, вылезает щетина, обивка рвется. Но как мы с Юрой любим раскидываться на нем!
Бабушка едет с кисловодского баснословного базара на линейке, окруженная арбузами, помидорами, виноградом, разными овощами, маслом, мясом, торгуется с извозчиком-дрогалем. Бабушка в старом, «допотопном», но когда-то «элеганс» костюме. Светлый в клеточку, на голове самодельная шляпа. Соседи называют ее Косячиха, ибо фамилия Бабушкиной сестры Косякина. Побаиваются, Бабушка слегка насмешничает — она оригиналка. Бабушка и бедняга Арина, с пятью детьми, муж пьяница. И Бабушка вечно им помогает. Бабушкина кладовка, такая же очаровательно чистая, как и остальной дом, — там, в сундуке, преинтереснейшие вещи, например — о, восторг! — Бабушкин костюм амазонки (она чудесно ездила верхом) из зеленого сукна с тончайшей талией и какие-то прелестные старые легкие платья на тоненькую, молоденькую, изящную Сашеньку, нашу теперешнюю хлопотунью, хозяйку, кухарку, мастера на все руки — Бабушку. Бабушка читает нам Диккенса: «Крошку Доррит», «Дэвида Копперфилда»», «Домби и сын». Это самое приятное, что есть на свете, — слушать, как Бабушка читает, а еще как она рассказывает о том, как была маленькая, или о своих детях, когда они были маленькие, о нашей проказнице-маме, как принесла в фартучке ядовитого скорпиона, и о лошадях, которых Бабушка горячо любит. Бабушка сердится — тогда она молчит, не разговаривает с нами. «Сегодня я не буду рассказывать… Не буду читать»... — строго, серьезно, грустно. Злейшее наказание... Мы в тоске слоняемся по комнатам. Бабушка прощает, счастье вновь водворяется в нашу жизнь.
Никогда Бабушка не сердилась, не кричала. Негодовала — да. Не за себя, за людей. На политику. На несправедливость. Я не помню, чтобы Бабушка повысила голос, но взглядом она умела «устыжать» людей. Она отправилась сестрой милосердия на русскотурецкую войну (1877—1878 годов). Я храню теперь ее Георгиевский крест. Апышкоа (архитектор) рассказывал мне, как она жила в землянке, подбирала под пулями раненых, как любили ее солдаты. Она умела быть блестящей светской дамой, утонченной умницей и в то же время сама справлялась со своим большим хозяйством: куры, поросенок, кухня, сад, огород — все сама, своими руками! Она принципиально не держала прислуги. «Я — толстовка». А Бабушкины розы! Таких прекрасных я больше не видела! Яблони, которые она своими руками окапывала каждую весну. Как она успевала все делать?! Летом всегда гостили у нее мой дядюшка-математик, академик Владимир Андреевич Стеклов с женой, Апышков — архитектор. «Я отдыхаю душой подле Александры Евгеньевны», — говорил Стеклов. Чистота в доме, белизна стен (сама белила), ослепительные полы (сама мыла!), а вкус приготовленных ею затейливых кавказских блюд! «Грузинская кухня — моя любимая». Сама делала кефир, шербеты и сушила травы.
— Никто столько добра не сделал, как ваша бабушка, только она тайно добро-то делает, — сказала мне как-то эта бедная Арина...
Бабушка умела смеяться! Как любила музыку! Пела, иной раз плясала: «Ах вы, сени мои, сени!» — помахивая беленьким платочком.
Свободное копирование
