Манифест 17 октября

ГЛАВА XIX

МАНИФЕСТ 17 ОКТЯБРЯ

 На другой день после описанных в предыдущей главе событий, 17 октября, вечером, состоялось заседание стачечного комитета, на котором я присутствовал. Были заслушаны доклады с мест, из которых выяснилось, что всеобщая стачка отзывается тяжело и на самом рабочем населении города: чувствуются большие затруднения в продовольствии, особенно в хлебе, не говоря уже о других продуктах. В некоторых слоях стачечников, в частности среди железнодорожников, заметны колебания. Ставился некоторыми вопрос, доколе мы сможем продолжать стачку. Во время заседания вошли в зал приехавшие в Москву представители Петербургского Совета рабочих депутатов, образовавшегося там 13 октября. О деятельности его, об его растущем авторитете среди петербургских рабочих мы уже слышали, и мы горячо приветствовали петербургских гостей. Они сделали доклад о всеобщей стачке в Петербурге, о твердом настроении петербургских рабочих, об их решимости бороться до конца. Они сообщили также о том, что по улицам Петербурга расклеены объявления о запрещении митингов и всяких собраний, что высшие учебные заведения оцеплены войсками, что по улицам Петербурга расклеены приказы генерал-губернатора Трепова по войскам: "холостых залпов не давать -- патронов не жалеть", но, несмотря на столь грозный приказ, везде идут митинги и настроение рабочих приподнятое, боевое. Ходят упорные слухи, что в правительстве большая растерянность, внутри его идет борьба двух течений: одно -- за объявление военной диктатуры, другое -- за уступки, за объявление конституции.

 Теперь-то мы знаем и из воспоминаний графа Витте и из других источников, что царь Николай был в эти дни в паническом состоянии, был приготовлен пароход для отъезда царского семейства за границу, что дядя царя великий князь Николай Николаевич, командовавший войсками Петербургского военного округа, считая, что войска у него слишком мало для подавления революции и что оно недостаточно надежно, пришел к царю и умолял его подписать манифест и программу, предложенную Витте, угрожая в случае отказа тут же пустить себе пулю в лоб. Петербургский генерал-губернатор Трепов, который имел больше всех влияния на царя, тоже растерялся и стушевался в этот момент. Витте пишет в своих воспоминаниях:

 "В Петербурге все ждали, чем это все кончится. Знали, что ведутся какие-то переговоры со мной и с другими лицами, что идет какая-то борьба, и ждали, чья сторона возьмет верх: граф Витте, что представляло синоним либеральных реформ, или появится последний приступ мракобесия, который на этот раз, как того с нетерпением ожидали все революционеры, совсем свалит царствующий дом. Надежды эти были весьма основательны, так как царь возбуждал или чувство отвращения, злобы, или чувство жалостного равнодушия, если не презрения; великие князья были или совсем скомпрометированы, или безавторитетны; правительство, не имея ни войска, ни денег и не имея способности справиться с общим неудовольствием и бунтами, окончательно растерялось" {ГрафВитте,"Воспоминания", т. II, стр. 41--42, ГИЗ, 1923 г. Эти воспоминания" написаны з 1907 году. Витте умер в 1915 году.}.

 В этот момент, о котором я пишу, обо всем этом ходили в Петербурге только неопределенные слухи.

 После доклада делегатов Петербургского Совета стачечный комитет постановил продолжать стачку до последних возможностей. Собрание приходило к концу или уже было закрыто, некоторые разошлись, было около двенадцати часов ночи. Вдруг в зал вбегает адвокат Тесленко. Он был участником учредительного съезда конституционно-демократической партии, который происходил в эти дни (12--18 октября), и только что заседал в одном из залов того же Технического общества, в помещении которого заседал и стачечный комитет. Тесленко, очень взволнованный, объявил, что только что получено извещение по телефону из Петербурга, что сегодня вечером Николай подписал манифест о свободах и конституции, и он тут же зачитал этот манифест, дословно переданный по телефону.

 Приведу выдержки из этого манифеста 17 октября: "Мы (то есть "Николай вторый", -- С. М.) признали необходимым объединить деятельность высшего правительства {До этого в России не было объединенного министерства, каждый министр действовал самостоятельно, подготовлял законопроекты в рамках своего министерства, и потом царь или непосредственно их утверждал в они издавались в виде "высочайших указов", или проекты вносились, от имени данного министерства в Государственный совет и затем уже утверждались царем. Комитет министров был учреждением без всякого влияния, и его председатель не играл роли первого министра, объединяющего деятельность правительства.}.

 На обязанность правительства возлагаем мы выполнение непреклонной нашей воли:

 1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

 2. ...привлечь теперь же к участию в думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному государственному порядку.

 3. Установить, как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от нас властей..."

 Документ произвел на присутствующих большое впечатление: ничего подобного не ожидали; никогда самодержавное правительство не говорило таким языком, некоторые выражения (особенно см. пункт 1-й) взяты были прямо из требований, печатавшихся в подпольных прокламациях. Победная радость охватила присутствующих, хотя сейчас же явилось у многих сомнение в искренности заявлений Николая, но, как бы то ни было, революция властно заставила его заговорить на своем языке, и уже это значило многое. Первая победа была одержана, ее надо закрепить и расширить.

 В первые же часы после появления в Женеве известий о манифесте 17 октября Ленин писал: "Мы имеем полное право торжествовать. Уступка царя есть действительно величайшая победа революции, но эта победа далеко еще не решает судьбы всего дела свободы. Царь далеко еще не капитулировал, Самодержавие вовсе еще не перестало существовать. Оно только отступило..." {В. И. Ленин, Соч., т. VIII, стр. 352.}.