Бегство - 1

Глава тринадцатая

БЕГСТВО

 Все было у меня готово. Я надел мой казенный полушубок и меховую шапку (в роде той, которую раньше мне пошил Петров из старого полушубка) -- единственные вещи, сколько-нибудь отвечающие времени года -- надел штаны из бумажной серой материи, обувь, состоявшую из арестантских котов, к которым сверху вместо голенищ пришиты были кожаные подкандальники, и двинулся в дорогу. На спину я забросил мешок, в котором находились еще кое-какие запасные тряпки: одна рубаха, полотняные штаны и портянки. Скоро однако я вынужден был надеть эту рубаху и штаны поверх другой рубахи и штанов, так как погода сделалась очень холодной.

 Таков был мой багаж, с которым я вышел из Тельминского селения 2 ноября утром. Мой желтый полушубок особого (казенного) покроя и низко остриженная голова, чего нельзя было закрыть шапкою, всякому встречному должны были свидетельствовать о том, что я бродяга. Но с этим я мирился: во время этапного путешествия я видел, что бродяги открыто ходили здесь, и на них никто не обращал внимания; поэтому надеялся и сам пройти куда мне нужно беспрепятственно; лишь бы в это время не началась погоня специально за мною.

 День был тихий, морозный. Пройдя несколько верст, я увидел проселочный путь, сворачивавший вправо, к лесу, и поворотил в эту сторону. Сбиться с дороги я не рисковал, так как направление мне было хорошо известно. Мне хотелось пройти нужное пространство как молено более глухими местами.

 Итак, я своротил проселком вправо и скоро очутился в лесу. Это была густая березовая роща, тянувшаяся на огромное расстояние. Я смотрел на деревья потонувшие в глубоком снегу, и -- странное дело -- совсем не чувствовал к ним того строго влюбленного влечения, какое испытывал еще так недавно, когда смотрел на них издали или мечтал о них, сидя в тюрьме. Тогда при одной мысли о том, как я буду бродить по лесу, меня бросало в жар и холод от предвкушаемого счастья. Теперь, когда я на самом деле находился в лесу, ничего подобного я не ощущал.

 Противоречие в ощущениях до того было резкое и так случилось во мне все это скоро, что я невольно по поводу этого задумался. Я чувствовал, что почему-то не могу вполне насладиться своей волей (о которой так болезненно страстно мечтал), что мне мешает что-то теперь наслаждаться ер. И вот мало-помалу мне выяснилось, что причиной тому была моя подозрительность, не покидавшая меня ни на минуту и окрашивавшая все в невеселый, мрачный колорит. Подозрительность эта как будто со всяким часом увеличивалась. Она нашептывала мне: "Нет, ты еще далеко не свободен... Это только начало, а каков будет конец, неизвестно... Трудно сделаться тебе свободным". И я быстро проходил мимо берез, ни на секунду не останавливаясь, ни на одну секунду не отдаваясь настоящему, а все мысли устремляя исключительно в будущее и готовясь к какой-то предчувствуемой мною борьбе.

 Описывать шаг за шагом мое путешествие, продолжавшееся около недели времени, едва ли представило бы интерес; было холодно, было голодно -- вот все что могу сказать. Особенно, помню, я страдал от холода. Неоднократно в "падях", т. е. в долинах, меня пронизывал такой сильный холод, что я опасался, как бы не отморозить себе рук или ног. Любопытно то, что на возвышенных местах, на холмах было значительно теплее; долины же или, как их называют в Сибири, "пади" полны были какого-то особого тумана (совсем непохожего на наши обыкновенные туманы), в область которого достаточно было войти, чтобы почувствовать нечто в роде вонзающихся в тело иголок. Несмотря на то, что подобные пади я проходил с быстротою, на какую только был способен, тем не менее моя левая нога выше колена, несколько пострадала; казенный полушубок был слишком короток, я не мол защищать моих ног, одетых в легкие штаны.