Ровно через неделю после нашего прибытия в Иркутск под вечер сквозь замерзшие окна камеры я увидел, как подходила к нашей тюрьме следующая за нашей этапной партией No 9 (партии обозначались номерами; наша была восьмая, считая от начала весенней навигации 1879 года). Арестанты с любопытством прижались к окнам, чтобы разглядеть вновь прибывших; всякий ожидал увидеть там своих знакомых. Я смотрел тоже. Но не в самой партии искал я глазами своих знакомых: их там не могло быть, а сзади, на телегах, ехавших в конце. И вот мимо наших окон медленно тянулись телеги; на одной из последних мне показалось, будто я узнал Позена. Трудно однако было утверждать, так как голова его была закутана; с другой стороны мое окно, в которое я глядел, все слезилось от растаявшей воды.
Политический содержали не в пересыльной, а в тюремном замке, так что в это время я не имел возможности с ними встречаться.
На следующий день в числе поселенцев, отправляемых на место назначения, вызван был и я. Волость, куда мы были назначены, находилась по "Московскому тракту" верстах в шестидесяти от Иркутска. "Московским трактом" называется дорога, идущая от Иркутска на Красноярск, Томск и т. д. по направлению к Москве. Таким образом нас должны были препровождать тою же дорогою, которою мы уже проходили неделю тому назад, только теперь, конечно, в обратном направлении. Как об'яснить подобную нераспорядительность начальства, которое, вместо того чтобы прямо оставить нас еще тогда в Тельминской волости, зачем-то протаскало нас до Иркутска, держало в пересыльной тюрьме и тетеперь возвращало назад, не знаю.
Как бы там ни было, мы были отправлены с обратной этапной командой и 1 ноября 1879 года прибыли в Тельму.
Офицер распорядился тотчас же отправить нас в волостное правление. На волостном дворе в последний раз подвергли нас поверке: всякаго поименно выкликали по статейным спискам и справлялись о казенных вещах, хотя с этого момента они становились уже нашей собственностью. В заключение писарь об'явил нам, чтобы мы отправлялись на ночлег в "сельскую избу", а на другой день он обещал распределить нас по участкам (волость делилась на участки).
Мы вышли из волостного правления уже одни, без стражи. Конвойные солдаты ушли на этап.
Я шел свободный по улице этой большой деревни. Свободный!.. Как это было странно! В киевской тюрьме меня стерегли пуще глаза. На реке Оби солдаты становились цепью вдоль борта баржи, чтобы я не вздумал бежать, бросившись в воду (какой риск, подумаешь!?).. А тут вдруг сами выпустили на волю!
Во всем это крылось, конечно, огромное недоразумение. Но все-таки я был свободен... Меня охватило особенное состояние, в роде того опьянения, какое я испытывал во время переезда через Уральские горы; но теперь оно было в более сильной степени. Состояние это походило на то, как если бы я очутился на этой деревенской улице после продолжительной болезни, когда голова слегка кружится от свежего воздуха, и глазу, отвыкшему смотреть на внешний мир, но приобревшему после болезни особую остроту, все кажется таким праздничным и ярким. Все, на что я смотрел -- крестьянские избы, люди, куры, голуби, которых было тут множество,-- все получало теперь несравнимо большее значение в моих глазах.
Улица пересекала базарную площадь; здесь мы увидели вывеску "распивочно и на вынос".
-- Зайдем,-- предложил кто-то, и человека три отделилось от нашей группы и зашли в кабак.
Остальные пошли дальше по направлению к "сельской избе". Но у следующего кабака задержались и остальные. Я тоже зашел вместе с другими. Это было перед вечером, а вечером мы явились в "сельскую избу", где нам для ночлега была отведена горница. В числе поселенцев находилось две женщины. Обе были уже не молоды, но их присутствие все-таки вдохновляло компанию. Устроено было общее чаепитие; на столе опять появилась водка. В конце концов все напились. Я оставался, конечно, трезвым и с любопытством смотрел на то, как празднуют наши арестанты свой выход на волю. Они пели и кричали. Гам и шум стояли в избе. Один в припадке пьяного раскаяния находил почему-то нужным кланяться всем в ноги и почти со слезами, как перед исповедью, просить: "Прости, брат! Может, я тебя чем обидел!"
Между прочим один из поселенцев (которых, помнится, до десятка выпущено было тогда в Тельминской волости) долго надоедал мне со своим "местом", которое у него имелось в виду где-то в Тульской губернии; он старался меня убедить в том, что это "место" может выручить меня из беды в случае моей поимки.
Только за полночь публика несколько поуспокоилась и принялась укладываться спать. Я заснул тоже.
Свободное копирование
