И вот я в камере.
Был час двенадцатый ночи, когда прием нашей партии окончился. Мне хотелось есть, но еще более -- отдохнуть. Закусив немного, я растянулся на нарах рядом с одним бродягой и, несмотря на шум кругом, стал дремать. На нарах и под нарами арестанты лежали буквально один возле другого. В камеру внесена была "параша"; двери были заперты; окна тоже, так как время было холодное. Можно судить, до какой степени атмосфера была убийственная. Но этого никто не замечал; да и я неудобство это ощущал в незначительной степени; мне хотелось спать до того, что даже вши, размножившиеся у нас до невероятных размеров, не помешали мне заснуть немедленно.
Жалкая жизнь была арестантов в иркутской пересыльной тюрьме! Хлеб в это время был копеек по восьми фунт. А так как казна отпускала кормовых только десять копеек в день на всякого арестанта, то тюремному начальству -- даже при его желании -- не было возможности хорошо кормить нас. Хлеб выдавался в недостаточном количестве; на приварок полагались ежедневно щи, отвратительнее которых я раньше никогда не видывал. Это была попросту грязная вонючая горячая жидкость, в которой ни крупы, ни зелени почти не замечалось; кроме того, раздавали нам еще по небольшому кусочку вареного мяса; оно-то и придавало вонючий запах щам.
По утрам все камеры обыкновенно отворялись, и арестанты пересыльного замка толкались вместе целый день, пока не наступал вечер, когда опять их разделяли, делали поверку и запирали по камерам на ночь.
Я пробыл в иркутской пересыльной тюрьме дней восемь, и за это время наша однообразная жизнь нарушена была раза два следующим образом.
Помню, один раз явился советник (тот самый, который принимал нашу партию) вместе с другим господином, тоже, повидимому, каким-то чиновником, и стали вызывать к себе поселенцев. В числе других был вызван и я. Дело заключалось в том, что тому чиновнику хотелось нанять себе дешевого кучера, и он, пользуясь знакомством с советником губернского правления, решил поискать среди поселенцев. Подобный способ найма прислуги часто практикуется сибирскими чиновниками. Обыкновенно арестант рад поскорее вырваться на свободу и потому редко останавливается перед невыгодными условиями найма. Так как в мой план не входило искать работы в Иркутске, то я и отказался от этого предложения.
В другой раз в пересыльную приехал иркутский брандмайор. Опять-таки для найма людей в пожарную команду (Иркутск недавно перед этим почти весь сгорел, и потому, должно быть, начальство, по русской пословице, "задним умом крепкое", заботилось теперь об укомплектовании пожарной команды). С этим брандмайором вечер прошел у нас весьма оживленно. Человеком он оказался разговорчивым и изрядно поспешил арестантов. Помню, обращался он и ко мне с предложением определиться в пожарные, но я и от этой должности отказался.
-- Почему?-- спросил он, оглядывая меня потешно, как-то боком, и при этом так величественно старался откинуть голову свою назад, но выходило это у него не величественно, а глупо, что мне стоило большого усилия не рассмеяться.
-- Боюсь пожаров, ваше благородие!-- отвечал я.
-- Таких мне не надо! Таких мне не надо!-- торопливо проговорил брандмайор, делая отрицательный жест рукою.
Разговор арестантов с ним сделался особенно оживленным после того, как один из ссыльных заявил, что он предпочитает бродяжить, чем служить в пожарной команде. По этому поводу поднялся спор: брандмайор старался доказать невыгоду бродяжества и в конце концов привел, сам того не подозревая, весьма остроумное сравнение российского царства с паскотиной {В Сибири так называется огороженное место возле деревни, предназначенное для выгона скота.}, при чем так закончил: "Сколько ни бродяжь -- все равно из паскотины не выйдешь: широка она и велика у нашего государя".
Свободное копирование
