В двадцатых числах октября 1879 года наша партия дотащилась наконец до города Иркутска.
Последний переход к Иркутску был больше обыкновенного: кажется, верст тридцать с лишним. Такое пространство пройти в кандалах с непривычки мне было тяжело (а мне пришлось надеть их на ноги на последнем станке), и потому, подходя к Иркутской пересыльной тюрьме, я чувствовал большую усталость. Все мои желания в эту минуту сосредоточены были на одномкак бы поскорее взобраться на нары и полежать. Не думаю, чтобы и у других арестантов не было таких же желаний.
Но как-будто назло нас не пустили даже на тюремный двор и заставили около часу времени ожидать и мерзнуть на улице у ворот пересыльной тюрьмы. Какая причина была этому, не знаю. Может быть, чиновник, от которого это зависело, играл в это время в карты и не хотел оставить игры. Между тем время было холодное. Снег уже всюду лежал. Сибирская зима началась. Морозы со всяким днем крепчали, а в этот день к вечеру и совсем сделалось холодно. Был час восьмой вечера, когда начальство заблагорассудило нас впустить; ворота пересыльной тюрьмы отворились наконец, и мы, полузамерзшие, вбрели во двор. Без проверки мы вошли в здание; но здесь в первой комнате нас остановили. Это была просторная комната (настолько просторная, что вместила всю партию; правда, комната оказалась битком набита людьми), в роде передней, очевидно, не предназначавшаяся для помещения арестантов, так как в ней не было нар; из нее вело несколько дверей в разные отделения, но все двери были теперь заперты, кроме одной, сквозь которую пропускали по одному человеку из нашей партии в соседнюю комнату, где происходил прием. Там за большим столом, на котором навалены были статейные списки нашей партии, сидело несколько чиновников; советник губернского правления брал в руки статейный список и вызывал арестантов по фамилии; наш староста, стоявший возле двери, громко повторял фамилию, и вызванный арестант, захватив с собою все имущество, входил в эту комнату. Производилась поверка казенных вещей, и затем проверенного пропускали не назад, а в следующую, третью комнату, которая и предназначена была, собственно, для помещения нашей партии.
Очередь дошла и до меня.
-- Павлов!-- услыхал я голос старосты
-- Здесь!-- отвечал я и, схватив свой мешок, двинулся к дверям комнаты, где заседало начальство.
-- Павел Павлов?-- переспросил советник, взглянув на меня вскользь и углубляясь в чтение моего статейного списка.
-- Точно так,-- ответил я, стараясь по возможности в своих ответах подражать уголовным арестантам.
-- За что судился?-- спросил он.
-- За грабеж...
-- Казенные вещи все?
-- Все.
-- Две рубахи, две пары полотняных штанов, две пары портянок, суконные штаны, полушубок, шапка, рукавицы, пара котов, подкандальники, кандалы...-- перечислял советник.
При всяком наименовании я всякий раз повторял:
-- Есть.
Во время этого опроса какая-то темная личность, как потом оказалось, надзиратель пересыльной тюрьмы, шарил руками в моем мешке, очевидно, стараясь удостовериться, на самом ли деле все у меня есть.
Наконец мой прием кончен. Кандалы, которые снимали со всех в Иркутске (каторжан потом при отправке за Байкал вновь заковывали), не пришлось разбивать на мне кузнецу, так как я мог их и сам сбросить.
Свободное копирование
