Со всяким шагом на восток становилось труднее ей двигаться; по мере приближения к Иркутску цены на хлеб возростали; если память не изменяет, приходилось платить за фунт по восьми и девяти копеек. Лица у арестантов заметно пожелтели: начался голод. Вместе с тем появился тиф в партии.
Тогда, помню, воротилы партии (Белов и другие) надумались просить этапного офицера, чтобы он позволил при проходе через деревню пропеть "милосердную" (песню эту не дозволяют петь во всякое время) и просить милостыню. Офицер дал разрешение. И вот, когда партия вошла в деревню и растянулась улицей, из передних рядов раздались звуки "милосердной". Скоро пристали другие, и песню запела почти вся партия. Слов я не помню, да и мотив не остался в моей памяти, но впечатление от этой песни сохранилось во мне и теперь. Мне и теперь чудятся эти протяжные, унылые звуки, вытягиваемые усталыми голосами, с длинными передышками и остановками, во время которых слышится лязг кандалов. Затихает песня; голоса умолкают. И вновь затягивают басы из передних рядов новую строфу; затягивают басы, а не другие голоса потому, что в нашей партии среди басов находились более опытные певцы (Белов между прочим пел басом); а к басам вновь пристают другие голоса, но присоединяются не разом, не дружно, а кто как успеет, в разбивку; и опять поет вся партия "милосердную". И все это при шуме шагов, скрипе телег, звоне цепей. Да, в эту минуту наше шествие действительно походило на погребальную процессию.
Несколько человек арестантов с мешками в руках, отделившись от партии, шедшей серединою улицы, подходили в это время к крестьянским избам и, сняв шапки, просили милостыню. Староста суетился и то-и-дело перебегал с одной стороны улицы на другую.
К голоду, как я уже сказал, присоединился тиф: одно время чуть не всякий день кто-либо заболевал в партии. Между тем этапы с больницами отстояли на значительном расстоянии, так что оставалось только укладывать больных на телеги и так продолжать этапное путешествие. Помню, один арестант умер в дороге; когда партия пришла на ночлег и телега с мертвецом в'ехала в этапный двор, несколько человек арестантов принялось стаскивать мертвеца. Длинный-длинный показался он мне, когда его стаскивали! И с каким трудом его стащили! Да, трудно жилось тогда бедным арестантам.
Но жизнь брала свое; здесь на этапе она являлась только более сконцентрированной: горе и веселье, надежда и отчаяние -- все было вместе, все можно было наблюдать в одной камере. Тут можно было слышать веселую залихватскую песню или остроту, вызывавшую взрыв хохота, и тут же одновременно откуда-нибудь из-под нар слышался стон или бред умирающего. Эти противоречия как-будто не замечались никем, и всякий жил, как хотел.
Свободное копирование
