Чуть ли не на первой же ночевке между другими познакомился с нами один старый бродяга, пользовавшийся влиянием в партии, известный под именем Белова. На него указывали нам еще в Красноярске наши административные, которым пришлось итти в одной партии с ним из Томска. Этот Белов или Архипов (его и так и иначе звали) был человек лет за пятьдесят, высокого роста, сильный; неутомимый ходок, он всю дорогу шел в первых рядах в кандалах, которых никогда не сбрасывал. По одному его поведению с этапными офицерами, которых он знал едва ли не всех поименно; с шуточками да прибауточками, которыми он пересыпал свою речь, говоря с ними, можно было заключить, что он был тут свой человек.
Так, завязалась как-то беседа у арестантов с одним офицером по поводу бродяжничества. Офицер резко порицал бродяжничество; тогда Белов вдруг проговорил:
-- Вот скоро буду итти по бродяжеству -- к вам же подойду, ваше благородие, и милостыньку попрошу. И не откажете, подадите...
Слова эти вызвали общий смех. И сам офицер засмеялся.
Словоохотливый, почти болтливый, Белов однако никогда не рассказывал о том, когда и за какое дело попал он в Сибирь. Но он любил поговорить о том, как он бродяжничал; между прочим, не один раз вспоминал о Сахалине, где, по его слезам, он долго прожил и откуда ему удалось бежать только поело многих неудачных попыток.
-- Сколько мы идем уж -- все тянутся со стороны эти три проволоки, и конца им нет,-- заметил он как-то во время пути, указывая мне на три телеграфные проволоки, протянутые по телеграфным столбам. А потом хвастливо добавил: -- А я вот видел оба конца этих самых проволок: один в Николаевске, другой во Владивостоке.
Мне удалось убедиться в том, что Белов говорил правду. Мы имели довольно подробную карту Сибири (раздобыли ее в Красноярске от административных). И вот однажды я развернул ее на нарах, а он принялся переименовывать станки, находящиеся на Амуре и по реке Уссури. Я был удивлен: он знал по порядку почти все станки. Надо было действительно пройти по крайней мере несколько раз этой дорогой, чтобы так хорошо ее запомнить. Таким образом давно когда-то Белов был сослан на каторгу (конечно, настоящее имя его было другое). Потом ему оттуда удалось выбраться, и с тех пор он стал бродить по Сибири, не ища себе никакого другого выхода (да, трудно было его и найти) и вполне удовлетворяясь бродяжеством. Особенно нравилось ему шататься по Западной Сибири, где, по его словам, народ был добрее и охотнее кормил бродяг.
Припоминается мне одна беседа Волошенко с Беловым, в которой этот последний рельефно охарактеризовался. Стал он как-то нам описывать прелести бродяжеской жизни.
-- Поселишься это в бане...-- говорил он,-- живешь себе, никто тебя не трогает. Настреляешь (бродяжническое выражение, значит напросить милостыни, хлеба и др.) Истопишь баню -- теплынь!.. Паришься... Вот жизнь!..
-- Ну, а потом что же?-- спрашивал Волошенко.
-- А что же потом?! Поживешь этак на одном месте, а потом и дальше...
-- Ну?-- допытывался Волошенко.
-- А потом и опять то же самое. Так и бродяжишь...
-- Куда? В Россию, что ли, пробираетесь?
-- Зачем же в Россию? Разве нашему брату можно жить в России? Здесь все по Сибири больше ходим.
-- С какою же целью? Зачем?
-- А так.
-- Ну, а если арестуют?
-- Не беда,-- успокоительно заметил Белов.-- Арестуют, подержат да и пошлют с этапом... Вот как теперь-то идем. А дойдем до места, из партии освободят, и опять по бродяжеству?
-- Опять, значит, назад, в Западную Сибирь?-- спросил Волошенко.
-- А то как же? Известно, туда.
-- А потом опять с этапом?
-- А там и снова с этапом... Ничего не поделаешь. Такова наша жизнь бродяжеская. А вы как думали?
В этом шатании с востока на запад и обратно -- при чем в одну сторону (именно на восток) бродяга идет по этапу, в другую свободный -- проходит его жизнь.
Наша вольная жизнь казалась интересной настолько, насколько она могла служить для разрешения известных революционных задач. Бродяга же мечтал о том, как бы ему побродить, пожить хоть некоторое время на воле, и в этом немногом он находил свою цель.
На первых порах это бесцельное бродяжеское шатание представлялось мне просто диким. Но чем более я вдумывался или, вернее, чем больше я анализировал свои собственные стремления и мечты о воле, тем более приходил к тому заключению, что в конце концов где-то на дне моей души присутствовал такой же бродяга, и я стал, понимать эти бродяжеские шатания.
Когда партия наша уже приближалась к Иркутску, мы часто встречали бродяг, мчавшихся в обратную сторону, на запад. Их тотчас же узнавали по одежде, по котелку -- непременной принадлежности всякого бродяги -- болтавшемуся сзади у пояса и т. п.
-- Вишь, как его ветром гонит!-- острил Белов, завистливо глядя на одного такого, действительно, точно летевшего сбоку тракта.
Он, видимо, отстал от товарищей и теперь их догонял. С такою завистью, помню, и я тогда смотрел на него! Встречные бродяги перед партией сворачивали с тракта и нередко раскланивались перед офицером. Офицер и солдаты улыбались. Помню, у одного такого встречного в нашей партии оказалось несколько человек знакомых.
-- Как поживаете?-- кричал он им, останавливаясь сбоку дороги.
-- А, ты уже бредешь, Ильюшка?-- радостно откликнулись арестанты.
-- Иду, братцы, за казенными харчами.
В партии раздался смех. Бродяга намекал на то, что в конце концов он надеется опять попасть в тюрьму на казенные харчи. Многие бродяги ходят, упражняя при этом известные профессии.
-- Наделал я пилюль из свечного сала,-- рассказывал один бродяга,-- а сало для цвета растер с кирпичным порошком. Пилюли вышли отличные, как аптечные; ну, и пошел их продавать бурятам. А они, бурятыто, любят лечиться. И так это хорошо, братец ты мой! Накормят тебя, чаем напоят и денег в придачу дадут.
-- Уж чего лучше,-- замечает слушатель.-- Ты это, значит, доктором ходил по бродяжеству?
-- Доктором,-- отвечает рассказчик.
Другой бродяга нашей партии, называвшийся Иваном Ивановичем Крученым, ходил по бродяжничеству в роли сказочника.
-- Зайдешь к желторотому чалдону (так называют сибиряков),-- сообщал он,-- накормит он тебя и ночевать оставит. Ляжет сам на полатях али на печи и говорит: "Ну, паря, рассказывай". Тут ему и начинаешь: "В некотором царстве..." (а Иван Иванович Крученый действительно прекрасно рассказывал сказки и много их знал; не раз, даже на нарах, я заслушивался его до полуночи). Так что же вы думаете, братцы? Иной так всю ночь напролет слушает. Сам не спит и тебе спать не дает. Чуть задремлешь -- толкнет ногою: "Что замолк, паря; рассказывай!" А то есть другой -- велит рассказывать, да велит еще и пятки себе чесать. Ну и чешешь ему, желторотому, пятку. Зато уж и накормит тебя! По Енисейской дюже хорошо ходить по бродяжеству!
-- По Енисейской?!-- вмешивается вдруг Белов.-- Нет, братцы! Нигде нет лучше, как в Барабе (Барабинская степь Тобольской губернии). Народ кроткий, добрый! Бродяг вовсе не преследуют. На ночь еду выставляют над дверью, хлеб да молоко, для нашего брата, проходящего. Здесь, по Восточной Сибири, разве принимают так бродяг? А там заберешься это на заимку, тут тебе и еда, и баня! Другой раз и месяц и два живешь на одном месте. Помогаешь на покосе либо по уборке хлеба. А захватит зима, и зимой тебя в шею не гонят. Натаскаешь дров, истопишь хорошенько баню; паришься... Тут же и спишь. Настреляешь хлеба, молока, а то и крупы; варишь еду... На дворе холодище, холодище! Вьюга. Снег выше роста человеческого. А у тебя в бане теплынь, чудо! Огонь горит весело; котелок висит -- варится каша... И никто тебя не трогает, никому ты не нужен. Вот где жизнь бродяге!
Лежа по вечерам на нарах в смрадной камере за решетками и слушая эти рассказы, мне живо вставали перед глазами и эта заимка с теплой баней, закинутая в глухом-глухом месте, и лютый мороз, замуравивший сверху донизу маленькие оконца (если только были, конечно, самые оконца, а то, может, имелся бычачий пузырь вместо стекол), и лисьи тропы, выбитые в глубоком снегу тут же за баней и убегавшие куда-то к речному оврагу. И никто тебя там не тронет, и можешь жить сколько хочешь.
И тоска по воле охватывала меня, как охватывала она -- я это видел -- и других и самих рассказчиков.
-- Вот бы только до места (до места поселения) добраться,-- ободряли они себя.-- А там мешок за плечи, и в путь-дороженьку.
Чтобы надлежащим образом оценить значение, которое бродяга придает таким, повидимому, незначительным благополучиям, как теплая баня или чаек, не нужно упускать из виду его тюремно-этапной обстановки, где он лишен и чайку и бани и где как одно, так и другое появляется у него лишь изредка, в виде роскоши.
Но самое существенное, конечно, во всем это -- воля. Она служит лучезарным светом, скрашивающим решительно все неблагополучия его скитальческой жизни; если ему иногда случается оставаться без еды и спать в тайге, согревая свои озябшие ноги у костра, то зато он себя чувствует там свободным; а последнее чувство до того острое и глубоко захватывающее, что оно одно может сделать человека счастливым, и оно его делает счастливым.
Свободное копирование
