С нашей партией шли между другими и уголовные дворяне; их было три семьи: поп из Вологодской губернии, ссылавшийся за плутни (чуть ли не за продажу из церкви каких-то старых икон, которыми интересовались почему-то раскольники и покупали), он шел на поселение в Восточную Сибирь и с ним был его сын, мальчик лет шести; шляхтич из Юго-Западного края, ссылавшийся в каторгу за убийство; и наконец некий Максимов, шедший на десять лет каторжных работ за совершенное им отравление одного или двух человек с целью грабежа. И Максимов и шляхтич были женаты, и жены их сопровождали; но ни один из них не имел детей.
Максимов представлял собою довольно своеобразную фигуру. С поразительной невозмутимостью рассказывал он мне о том, как отравил людей, служащих при каком-то банке, с целью грабежа. Я теперь не помню всех деталей этого гнусного дела, но личность самого Максимова запечатлелась в моей памяти, и я живо представляю его себе теперь. Среднего роста, крепко сложенный человек, с тягучим голоском; глаза и вся растительность на лице и голове какого-то пепельносерого цвета. Но характерным был его громадный рот, наполненный крупными зубами, которых было у него как-будто больше, чем сколько полагается вообще иметь людям. Глядя на этот широкий рот, мне почему-то всегда казалось, что он был способен отравить в случае нужды не только двух, а целую сотню людей за раз.
Эти три дворянские семьи ехали на подводах и получали вместо десяти пятнадцать копеек кормовых в сутки на человека. Они не состояли в артели и часто приходили в неприязненные столкновения с партией благодаря своей претенциозности и наушничеству, которое довольно-таки часто практиковалось ими, особенно попом. Так, он неоднократно поднимал шум и жаловался офицеру на то, что в дворянскую камеру набивалось на ночь много народу. Но так как арестантам поместиться в "общих" камерах было невозможно, то само собой разумеется, что его ругали за эти жалобы. Нередко также староста (староста был из бродяг, подстароста -- каторжанин) ругал попа за то, что он раздавал арестантам деньги под залог казенных вещей, например, рубах. Чаще всего подобные займы совершали арестанты-каторжники; конечно, они в конце концов проигрывались и оставались и без денег и без вещей.
Между тем на дневках, при проверке казенных вещей, раз их недоставало у кого-нибудь, офицер поднимал историю. В таких случаях на выручку шли обыкновенно мы. Перед поверкой староста являлся к нам и забирал у нас рубахи, портки и т. п. рухлядь, которую возвращал нам потом, после поверки. Помогали мы также и в другом случае: когда в партии открылся тиф, мы нередко отдавали свои подводы для больных. Эти мелкие одолжения создали хорошие отношения к нам со стороны арестантов, которые не ухудшались до конца пути. Я помню, как однажды подстароста, каторжанин Ершов, рассердившись за что-то на дворян, вскочил в камеру и стал их ругать площадной бранью.
-- Господа политические, пожалуйста, не подумайте, что мы против вас,-- обратился он к нам, меняя тон, и вслед за тем опять продолжал ругать дворян.
Неприязнь арестантов к дворянам вытекала отчасти из зависти, которую они питали к ним за то, что те пользовались известными привилегиями, но отчасти вызывалась эта неприязнь и предосудительным поведением дворян. Последнее же происходило совсем не потому, чтобы дворяне на самом деле были более деморализованным элементом,-- в партии среди непривилегированных, конечно, нашлось бы не мало таких, которые перещеголяли бы и дворян в доносничестве и других гадостях,-- но от этого сдерживал их страх перед судом артели. Ссыльные же дворяне стояли вне этой артели; сами между собою они тоже не имели никакой связи или товарищества, которое могло бы их удерживать от проявления дурных наклонностей, и это было причиной, почему они казались хуже других.
Таков в общем был состав нашей партии.
Свободное копирование
